Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь

Этимология и «народная» этимология




 

Этимоло2 гия1– учение о происхождении слов.

Интерес к этимологии проявляется как у взрослых, так и у детей, и этимологизирование – излюбленное занятие людей, мало понимающих в законах развития языка. Наоборот, лингвисты, понимая всю сложность выяснения правильных этимологий, подходят к этому очень осторожно. Для неподготовленного человека любое случайное созвучие может быть поводом для сближения слов и объяснения их происхождения, слова же мало созвучные оставляются такими «этимологами» без внимания. Наоборот, лингвист может опираться только на закономерные звуковые соответствия разных языков и разных этапов развития одного языка (для чего надо знать фонетические законы, грамматическое строение слов и его изменения) и н а закономерное соотношение значений. То, что кажется для неспециалиста очевидным, лингвист берет часто под сомнение, и, наоборот, невероятное сопоставление с точки зрения нелингвиста представитель языковедной науки умеет убедительно доказать и объяснить.

1 Этимология – от греческого etymologia из etymon – «истина» и logos – «слово», «учение»; в русском языке слово этимология имеет два значения: «само происхождение слов» и «изучение происхождения слов».

 

Н. Я. Марр пытался объяснить происхождение русского слова сумерки из племенного названия шумер1, разлагая русское слово насумер- (шумер) и-ки; здесь все невероятно и противоречит действительности: слово сумерки морфологически делится на приставку су- (из древнего еж с носовым гласным [о%], ср. супруг, сугроб, сумятица, супесь и т. п.), корень-мерк- (ср. меркнуть) и флексию-и; выделенная Марром часть-ки- – бессмыслица, невозможная исторически, так как к принадлежит корню; русское с никогда из шне происходило (наоборот, ш в известных случаях происходило изс +j, ср. кусать – укушен, носить – ноша и т. п.); кроме того, шумеры никогда не имели никакого отношения к славянам и к их языку, а слово сумерки по значению вполне ясно: «состояние дня, близкое к тому, чтобы померкнуть»(су- означает «положение около, рядом»; суводь – «боковое течение воды в реке», супесь – «почва рядом с песком» и т. д.).



1 Шумеры – древнейшее население междуречья Тигра и Евфрата.

 

Любому говорящему по-русски кажется, что слово зонтик произошло от слова зонт, как столик – от стол, ротик – от рот и т. п. Можно построить такую пропорцию: ротик: рот = зонтик: зонт. Но, тем не менее, слово зонтик не происходит от слова зонт, а, наоборот, зонт происходит от зонтик. Слово зонтик появилось при Петре I, а зонт – позднее, так как зонтик – это усвоенное голландское слово zonnedeck – буквально «солнцепокрышка», где в русской передаче з, о, н, к совпадают с оригиналом, но слабое е германских языков (murmel-е1) пропало, на месте же d подлинника в русском языке т (что вполне понятно, если знать соотношение германских и славянских звонких согласных), а е в последнем слоге заменилось наи, что опять-таки понятно, если учесть, что безударные е и и в русском литературном языке совпадают, и, например, то, что в слове ножичек надо писать е, а в слове мальчик– и, мы определяем по тому, что е в склонении «выпадает»: ножичка (беглая гласная), а и сохраняется: мальчика; в новом слове зонтик гласная не выпадала, а тогда, значит, этои, и конец слова переосмыслялся по аналогии со словами столик, ротик и т. п. как суффикс уменьшительной формы-ик. Тогда основа без этого суффикса – неуменьшительная форма, откуда и возникло «фантастическое слово» зонт по пропорции: столик: стол = зонтик:х, ах = зонт.

1 См. гл. III – «Фонетика», § 31

 

Незнающему звуковых соответствий родственных языков кажется, что русское слово начальник и польское naczelnik – «начальник» – то же слово по происхождению, но это неверно. Если бы это были слова от того же корня, то в польском слове послеcz должна бы быть носовая гласная, так как русское начальник того же корня, что и начало, и имело раньше кореньча – с носовым гласным [е%]; польское же слово происходит от того же корня, что и czolo – «лоб», ср. древнерусское и церковнославянское чело1.

1 См.: Булаховский Л. А. Введение в языкознание. М., 1953. Ч. II. С. 163.

 

Зато кажущееся нелингвисту невозможным сопоставление немецкого слова Elephant [элефант] – «слон» и русского верблюд, где о «созвучии» говорить трудно, лингвист берется свести к одному источнику и доказать, что по происхождению это то же слово.

Немецкое Elephant из французского elephant [элефã], восходящего к латинскому elephantus [элефантус] с тем же значением, в латинском же – из греческого elephas, в косвенных падежах основа elephant = современное русское верблюд, из более раннего велблюд, и еще раньше велбладъ (ср. польское wielblqd), в котором второе лвозникло под влиянием бладити – «блуждать», т. е. когда-то было вельбадъ, что2 происходит из готского ulbandus с тем же значением; готское же ulbandus из латинского elephantus, которое восходит к греческому elephantos, в греческом это слово, очевидно, из арабского al ephas, что, может быть, в свою очередь идет из древнеегипетского1. Таким образом, позднейшее отсутствие «созвучия» сведено в соответствии с законами звуковых изменений к бывшему не только созвучию, но и звуковому тожеству. Остается еще одна трудность – значение; но, зная переходы по функции, можно просто объяснить, что первоначально это слово обозначало «слона», позднее же в той же функции («тяжеловоз») появился «верблюд», и старое название перешло на него; со значением «слона» это слово сохранилось в поздней латыни и оттуда вошло в западноевропейские языки, а со значением «верблюда», пережив указанные фонетические изменения, через готов пришло в славянские языки.

1 См.: Преображенский А. Г. Этимологический словарь русского языка.

 

Для понимания этимологии возгласа караул! надо сопоставить его с названием стражи караул1, что пришло из тюркских языков, где это было сочетанием повелительного наклонения и прямого дополнения с значением «охраняй аул» – кара авыл. Слово троллейбус заимствовано из английского языка, где trolley означает «провод», a -bus – конец слова omnibus – «омнибус» из латинского местоимения omnes – «все» в дательном падеже; это -bus «откололось» и стало как бы суффиксом в названиях видов транспорта: омнибус, автобус, троллейбус2.

1Ср. почетный караул, начальник караула и т. п.

2Ср. шуточное топтобус – «способ пешего передвижения», где это -бус присоединено к своеязычному корню.

 

Но для правильного этимологизирования часто бывает мало только лингвистических знаний, особенно когда в изменениях участвуют метонимии, основанные не на связи понятий, а на связи вещей. Тогда лингвисту приходит на помощь историк. Лингвист может объяснить, что слово затрапезный происходит от слова трапеза – «обед», «еда», происходящего от греческого trapedza – «стол», но почему оно означает «захудалый», «второсортный», когда к обеду переодеваются в чистое платье, остается непонятным. Историк разъясняет, что затрапезный происходит не прямо от слова трапеза, а от слова затрапез или затрапеза – «дешевая пестрядинная ткань», изготовлявшаяся фабрикантом по фамилии Затрапезнов1.

1 См.: Толковый словарь русского языка; Под ред. Д. Н. Ушакова. Т. 1. С. 1957.

 

Или другой пример: лингвист может объяснить, что глаголы объегорить и подкузьмить – синонимы, оба значат «обжулить» и образованы от собственных имен Егор и Кузьма, которые происходят от греческих Geõrgios из нарицательного georgos – «земледелец» и Kosma от глагола kosmeo – «украшаю» (того же корня, что и космос, косметика). Однако почему же все-таки объегорить и подкузьмить означают «обжулить», остается неясным, и лингвист далее бессилен что-либо объяснить. Приходит на помощь историк и разъясняет, что дело не в самих именах, а в Егорьевом и Кузьмине дне, когда до введения крепостного права на Руси крестьяне могли переходить от барина к барину и рядились весной на Егория, а расчет получали на Кузьму (осенью), староста же норовил их дважды обжулить: 23 апреля на Егория объегорить, а 1 ноября на Кузьму и подкузьмить1.

1 О путях и методах правильного этимологизирования см.: Булаховский Л. А. Введение в языкознание, 1953. Ч. II. Гл. IV – «Этимология». С. 160, особенно с. 166–167 (этимология слова пшено).

 

Этимологизирование по первому попавшемуся созвучию, без учета фонетических законов, способов перехода значений и грамматического состава и его изменений и переосмысление неизвестного или малопонятного слова по случайному сходству с более известным и понятным (часто связанное и с переделкой звукового вида слова) называется в языковедении наро2дной этимоло2гией.

Так, тот, кто думает, что деревня потому так называется, что деревенские дома строятся из дерева (а городские – каменные), производит народную этимологию. На самом деле деревня к дереву не имеет никакого отношения. В значении «селение» слово деревня стало употребляться поздно, ранее оно значило «двор», еще раньше – «пахотное поле» (ср. в «Домострое», XVI в. «пахать деревню») и, наконец, в наиболее древних памятниках – «очищенное от леса (т. е. как раз от деревьев!) место для нивы»; с этим сопоставляется литовское dirva1 – «нива» и санскритское durva – «род проса», что, очевидно, является самым древним значением этого корня («нива» – уже метонимия). Русское же слово дерево сопоставляется с литовским derva1 – «сосна», с бретонским deruenn – «дуб» и т. п. (русское дерево – синекдоха: род по виду).

Народные этимологии чаще всего получаются при заимствовании иноязычных слов. Так, ростбиф из английского roast beef – «жареное мясо» в просторечии переосмысляется как розбив от разбить; верстак из немецкого Werkstatt (по созвучию с верстать, разверстать); немецкое Schraubzwinge – «винтовой зажим» превращается в струбцинку (по созвучию с раструб); Schaumlo#ffel (буквально: «ложка для пены»; ср. французское e2cumier от е2сите – «пена») – в шумовку (по созвучию с шум, шуметь, так как суп шумит, когда кипит1); французское sale – «грязный» послужило источником для образования прилагательного сальный (переосмысленного через созвучие со словом сало); исконно русское моровей (ср. неполногласное церковнославянское мравий) по созвучию с мурава превратилось в муравей; слова кооператив и капитал раньше в деревне переосмыслялись как купиратив (где купить можно) и капитал (копить деньги)2.

1 Ср. в украинском шум – «пена на супе».

2 Правильная этимология этих слов ведет к латинским opus, operis – «дело», cooperãre – «совместно делать» (того же корня и слово опера буквально: «делá») и сарut, capitis – «голова», capitalis – «главный, основной» (ср. капитальный ремонт); к этому же источнику восходит скапуститься, где с вставное по созвучию со словом капуста (ср. капут – «конец», «погиб»).

 

Во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. в просторечии рейсовую карточку называли рельсовая («ее дают, когда по рельсам едешь»); в то же время одна молочница рассказывала, что муж у нее солист, и на вопрос «В каком же он ансамбле?» недоуменно отвечала: «Нет, он у меня по капусте, а раньше был по огурцам» (по созвучию солист из итальянского solista, в свою очередь от латинского solus – «один» и русского глагола солить). Но могут быть переосмысления слов и от своих корней, если значение их затемнено; например, мы теперь понимаем слова свидетель, смирение как образованные от корней вид(еть) и мир(ный), но это то же переосмысление по созвучию безударныхе ии, так как этимологически эти слова восходят к корням вед(ать) и мер(а).

Последний пример показывает, что в тех случаях, когда та или иная народная этимология побеждает и становится общепринятой, слово порывает с прежней «законной» этимологией и начинает жить новой жизнью в кругу «новых родственников», и тогда истинная этимология может интересовать только исследователя, так как практически она противоречит современному пониманию, На этой почве иногда одно слово может расколоться на два параллельных, например, слово ординарный (от латинского ordinarius – «обыкновенный», «рядовой» из ordo, ordinis – «ряд») применительно к материи превратилось в одинарный (по созвучию с один): «одинарная материя» (в противоположность двойной), а слово ординарный осталось в значении «обыкновенный»: ординарный случай, ординарный профессор (до революции) в противоположность экстраординарному.

Так как явление народной этимологии особенно часто встречается у людей, недостаточно овладевших литературной речью, то такие переосмысленные по случайному созвучию и смысловому сближению слова могут быть яркой приметой просторечия; ср. у Н. С. Лескова: гувернянька {гувернантка и нянька), гулъвар (бульвар и гулять), верояции (вариации и вероятный), мелкоскоп (микроскоп и мелкий): иногда такие народные этимологии приобретают большую сатирическую выразительность, например: тугамент (документ и туга, тужить), клеветон (фельетон и клевета), а также мимоноска, долбица умножения и т. п.

 

Контекст и эллипсы

 

Слова в языке, как уже было сказано выше, большей частью многозначны, но в речи люди достигают однозначного понимания. Это получается потому, что люди в речевом общении имеют дело не с изолированными словами, как в словаре, а с целым, где слова выступают в связи с другими словами и обстановкой речи. Это окружение слова называется конте -кстом1. Контекст может быть словесным (речевым) или бытовым.

1 Контекст – от латинского contextus – «соединение».

 

Словесный контекст– это те слова, которые окружают или сопровождают данное слово и придают ему необходимую однозначность. Так, в высказывании «Перейди с носа на корму» нос узнается как «передняя часть лодки (корабля)», а в высказывании «высморкай нос» нос – «обонятельный орган человека». Многозначное слово операция (хирургическая, военная, финансовая) в разных окружениях получает нужную однозначность: «операция под наркозом» – хирургическая, «операция при поддержке танков» – военная, «двухпроцентная операция» – финансовая. Наличие подчеркнутого (наркоз, танк, процент) обеспечивает достаточный контекст. Указанные слова являются ключевыми, они сразу определяют контекст.

Однако не всякие слова дают достаточный контекст, например в высказывании «Операция прошла блестяще, результаты налицо, все довольны» нет ключевых слов, все слова тематически нейтральны, и, какая операция имелась в виду, неизвестно.

Однако в этом случае на помощь приходит бытовой контекст.

Бытовой контекст– это обстановка или ситуация речи: кто говорит, где и когда говорит, кому говорит, зачем говорит и т. п. Если приведенное выше предложение, лишенное «ключевых слов», произносит хирург в нефронтовой клинике, то операция скорее всего хирургическая; если это же сказано в штабе полка в обстановке фронта – операция военная; если это из диалога финансистов в здании биржи, то операция финансовая. Конечно, ручаться на 100% для указанного опознавания значения слова операция и в таких случаях нельзя, так как и хирург, и финансист могли говорить о военной операции, а военные и финансисты – о хирургической. Но большая вероятность содержится в указанном понимании. Особенно важен бытовой контекст для понимания местоименных слов, для которых словесный контекст мало действителен (см. выше, § 8).

В живой разговорной речи бытовой контекст играет огромную роль, позволяя сокращать предложения путем эллипсиса.

Э2ллипсис1 – это опущение в речи слов, которые подразумеваются из контекста и при надобности легко восстанавливаются в речи. Опираясь на контекст (предшествующие слова, ситуация речи), можно опускать подлежащее, сказуемое, дополнение, определение и т. п. Так, в возгласе хозяина «Еще тарелочку!» (И. А. Крылов) налицо одно дополнение, а сказуемое и второе дополнение («чего тарелочку»?) опущены, но так как обстановка речи перед глазами у собеседников и ситуация им ясна, то все опущенное ясно из контекста и взаимопонимание не нарушено. Этот пример можно и далее сокращать и оставить одно слово «Еще!», где и дополнение опущено. В обычных утвердительных и отрицательных репликах Да и Нет опущено все, кроме знака утверждения или отрицания.

1 Э2ллипсис – от греческого elleipsis – «опущение».

 

Зато без соответствующего контекста эллиптическая речь делается абсолютно непонятной, хотя все слова и могут быть известны. Это легко почувствовать, когда случается присоединиться к чужому телефонному разговору. Например, вы невольно подслушали такой разговор: «Ну как?» – «Упала.» – «Что же вы теперь будете делать?» – «Все-таки пойду.» – «Зачем?» – «Да мало ли что.» Слова все понятны, но смысл разговора в целом совершенно непонятен, так как речь эллиптирована, ключевых слов нет, а бытовой контекст подслушивающему неизвестен, а он-то как раз и обеспечивал взаимопонимание говоривших.

Устная и письменная речь, прежде всего, различается тем, что первая всегда опирается на бытовой контекст, наличный в момент речи и существующий в опыте данных собеседников (обоюдное знание предшествующих событий, третьих лиц, не участвующих в данном разговоре, и т. п.), тогда как письменная речь почти не может использовать наличный бытовой контекст, даже если это молниеносный обмен телеграммами или переписка записочками в пределах одной комнаты; в лучшем случае это контекст, существующий обоюдно в опыте пишущего и читающего (письма, мемуары). Если же иметь в виду книгу или газету, то здесь каждое высказывание должно создать предварительный контекст – это описательные части текста, например, в романе пейзажи, портреты, характеристики и т. п.; далее уже, например, в диалоге, можно, опираясь на этот контекст, добиваться однозначности даже в эллиптических репликах.

В драматическом тексте, где налицо только реплики, в большей или меньшей степени имитирующие живой устный диалог, эллиптический текст опирается на театральный контекст, т. е. на декорации, реквизит, действия актеров и т. п., что и дает нужную однозначность. Когда же пьесу не смотрят в театре, а читают, то бытовой контекст отсутствует и заменяется словесным, роль которого выполняют ремарки; список действующих лиц с примечаниями, ремарки к декорациям в начале актов, картин и явлений, ремарки к действию и т. п. Так происходит перевод из бытового контекста театра в словесный контекст издания.

Обратный перевод– из словесного контекста в бытовой – осуществляется при инсценировке романов и повестей с последующей постановкой этих инсценировок на сцене.

Терминология

 

Те2рмины1 – это слова специальные, ограниченные своим особым назначением; слова, стремящиеся быть однозначными как точное выражение понятий и называние вещей. Это необходимо в науке, технике, политике и дипломатии.

1 Те2рмин – от латинского terminus – «пограничный знак», «граница», «предел».

 

Термины существуют не просто в языке, а в составе определенной терминоло2гии. Если в общем языке (вне данной терминологии) слово может быть многозначным, то, попадая в определенную терминологию, оно приобретает однозначность (см. выше пример со словом операция). Термин не нуждается в контексте, как обычное слово, так он 1) член определенной терминологии, что и выступает вместо контекста, 2) может употребляться изолированно, например в текстах реестров или заказов в технике, 3) для чего и должен быть однозначным не вообще в языке, а в пределах данной терминологии1.

1 См.: Лотте Д. С. Образование системы научно-технических терминов // Основы построения научно-технической терминологии. М., 1961. § 2: Независимость термина от контекста. С. 73 и сл.

 

Один и тот же термин может входить в разные терминологии данного языка, что представляет собой межнаучную терминологическую омонимию, например: реакция 1) в химии, 2) в физиологии, 3) в политике; редукция 1) в философии, 2) в юриспруденции, 3) в фонетике1; ассимиляция 1) в этнографии, 2) в фонетике2 и др.

1 См. гл. III – «Фонетика», § 34.

2 См. гл. III – «фонетика», § 36.

 

Для лингвистов очень важно понимать, что термин речь, встречающийся в терминологии разных наук, не то же самое, – это типичный межнаучный омоним в 1) языковедении, 2) психологии, 3) физиологии, 4) медицине, не говоря уже о таких значениях, как «речь прокурора», «речь ректора на торжественном акте», «бессвязная речь преступника», «Я слышу речь не мальчика, но мужа» (Пушкин) и т. п. 1.

1 См. об этом: Реформатский А. А. Что такое термин и терминология? // Вопросы терминологии. М., 1961. С. 49–51.

 

Таким образом, терминология – это совокупность терминов данной отрасли производства, деятельности, знания, образующая особый сектор лексики, наиболее доступный сознательному регулированию и упорядочению.

Хорошие термины должны быть «отграничены» от полисемии, от экспрессивности и тем самым от обычных нетерминологических слов, которые как раз по преимуществу многозначны и экспрессивны.

Однако нельзя думать, что между терминологией и нетерминологией существует непроходимая пропасть, что термины состоят из иных звуков и не подчиняются грамматическим законам данного языка. Если бы это было так, то терминология не принадлежала данному языку и вообще представляла бы собой другой язык. На самом деле это не так. Откуда бы термины ни черпались и какими бы особенностями (фонетическими, грамматическими) ни отличались, они включаются в словарный состав данного языка и подчиняются его фонетическому и грамматическому строю.

Между терминами и не терминами происходит постоянный обмен: слова общего языка, утрачивая некоторые свои свойства, становятся терминами (не переставая быть фактами общего языка: сапожок в сеялке, мушка на стволе ружья, лебедка в порту или такие технические термины, происходящие из названий частей тела, как плечо, колено, лапа, палец, шейка, щека, хобот, клык т. п.), и, наоборот, термины входят в общий язык (чуять, следить, травить – из охотничьей терминологии; приземлиться –из авиационной; подрессоривать, спустить на тормозах, закрыть поддувало – из транспортной технической терминологии; термины даже могут становиться особыми идиоматическими выражениями1: отутюжить – из терминологии портных; разделать под орех, ни сучка ни задоринки – из столярной терминологии; пасовать – из терминологии картежников и т. п.) 2.

1 Об идиоматике см. ниже, § 22.

2 Об этих переходах подробнее см. ниже, гл. VII, § 84.

 

Среди терминов бывают слова, существующие только как термины и в пределах одной терминологии (форсунка, вагранка, вектор, резекция, увула, метатеза и т. п.); бывают и такие, которые существуют тоже только как термины, но участвуют в разных терминологиях (операция, ассимиляция, прогрессивный, регрессивный, протеза и т.п.); бывают (что чаще всего) и такие, которые употребляются и как термины и как обычные нетерминологические слова, например при различии прямого и переносного (метафорического) значения: мушка – «маленькая муха», мушка – как термин стрелкового дела («держать мушку на нижней линии мишени»), мушка – как термин театральных парикмахеров и гримеров («поставить мушку на левую щеку»); или же при условии менее и более специализированного значения: дорога – как слово общего языка и дорога – как термин инженерно-дорожного дела; земля – как общее слово и как термин геологии и т. п.

Когда слово становится термином, то его значение специализируется и ограничивается. В зависимости от той или иной терминологии, куда попадает данное слово, получается новое значение и отсюда иные сочетания с окружающими словами (определениями, дополнениями, сказуемыми); так, ассимиляция в политике может быть «насильственная» и «естественная», «ассимиляцию проводят», а в фонетике ассимиляция бывает «регрессивная» и «прогрессивная», она «соблюдается» и т. п.

Так как терминология – это в идеале строгая и «умная», т. е. опирающаяся на чисто интеллектуальные стороны слова, часть лексики, то экспрессия ей несвойственна3. Поэтому, например, такие слова-термины, как валик, сапожок, кулачок, язычок, мушка, дужка и т. п. (заключающие в себе уменьшительные суффиксы, помогающие в общем языке создать экспрессивное слово), «отграничены» от уменьшительно-ласкательной экспрессии и от своих неуменьшительных (так как нет терминов сапог, кулак, язык, муха, дуга, а вал и валик не образуют той пары, которая есть в нос – носик, шар – шарик, сад – садик, кот – котик и т. п.).

В связи с этими изменениями значения слово, становясь термином, обычно теряет свои прежние лексические связи с синонимами и антонимами, которые, как мы уже видели выше (см. § 16–17), давали объективный критерий к определению значений слов.

1 Это не означает того, что употребление терминов никогда не может быть связано с экспрессией, но такое их употребление не имеет отношения к сущности терминологии, а проявляется в тех случаях, где терминология использована для иных целей. То же самое относится и к стилистическому использованию терминологии, хотя сама по себе терминология стоит вне стилистики.

 

Например, шестерня как бытовое слово – «шесть лошадей в одной упряжке» имеет дублет шестерка, но шестерня как технический термин этого синонима лишается; конус как термин геометрии никак не может иметь синонима сцепление, тогда как в автомобильной терминологии устаревшее конус как раз и есть синоним для нового и более правильного термина сцепление («выжать конус» – «выжать сцепление»).

Жар в общем языке имеет антоним холод, но термин жар – «раскаленные угли» в кузнечном деле никакого антонима не имеет.

Чтобы быть хорошим членом терминологии, термин должен быть удобным для образования производных терминов, создающих рациональную и осмысленную семью терминов.

Если основной термин – существительное, то от него просто произвести прилагательное, глагол, через прилагательное – новое существительное и т. д. Если же основной термин «имеет форму» прилагательного, то весь этот путь необходимых параллельных терминов сильно затруднен. Например, в русской грамматической терминологии такими «неудобными» исходными терминами являются: подлежащее, сказуемое, существительное, прилагательное, числительное, запятая, а также составные термины с предложно-падежными конструкциями типа точка с запятой или неизменяемые слова типа тире. В самом деле, от термина сказуемое надо произвести существительное сказуемость (неудобное ввиду многозначности: сказуемость – несказуемость), от него – прилагательное сказуемостный и далее существительное сказуемостность, которое не менее понятно, чем сказуемость, и непонятно, чем от последнего отличается по значению. С этой точки зрения совершенно, казалось бы, равноценные термины языкознание и языковедение все-таки неравноценны; второй из них удобно окружен параллельными терминами: языковедческий, языковед, языковедные вопросы и т. п., тогда как первый не имеет такого окружения.

Есть еще одно качество, существенное для терминов. Это их международность. Как раз в области политики, науки, техники обычнее всего осуществляются международные связи, и поэтому вопрос о взаимопонимании людей разных наций и языков здесь является очень важным. Не говоря уже о международных съездах и конференциях, можно ограничиться хотя бы вопросом о чтении специальной литературы; общность терминологии, даже и при разном фонетическом и грамматическом оформлении терминов в каждом отдельном языке, дает предпосылку понимания сути дела при чтении книги по данной специальности, хотя бы и написанной на неизвестном для читателя языке.

Откуда же берет язык термины? Пути здесь разные.

Первый путь – это употребление в качестве термина своего слова общенародного языка. Положительная сторона здесь в том, что свой словарный состав сохраняется, язык не засоряется иноязычными словами и «слово», взятое в качестве термина, считается в общем понятным любому говорящему на данном языке.

Однако все это не совсем правильно. Прежде всего, слово как термин имеет иное значение, метафорическое, а иной раз и метонимическое, что еще труднее разгадать, исходя из основного и прямого значения. Так что, понимая значение обычного слова, не всегда легко понять значение термина: например, кап (известно как звукоподражательное: кап-кап) – «наплыв на стволе дерева, в частности карельской березы, из чего делают портсигары и другие изделия»; плес – «открытое водное пространство», как термин рыбного дела – «хвост сома»; цветок как охотничий термин – «хвост зайца»; соколок – уменьшительное от сокол, а как собаководческий термин – «выдающаяся часть грудной клетки»; скамья – «лавка», у собаководов – «спина борзой» и т. п.

Возможность достаточного контекста1 («хорошо выступающий соколок выжловки» и т. п.) спасает эти термины от неправильного понимания (соколок – «вид птицы» и т. п.), но не всегда приводит к правильному пониманию термина.

1 См. выше, § 20.

 

Во избежание этих неясностей терминология часто «отграничивает» термины от обычных слов фонетически или грамматически. Так, в отличие от обычного слова úскра в технике употребляется искра2, так как для и2скры свойственно «возгораться в пламя» (А. И. Одоевский) (в прямом и переносном значениях этого слова), «и2скры гаснут на лету» (Я.П. Полонский), но и2скра не «гаснет на лету» и из нее ни в коем случае не «возгорается пламя». В этом случае использован акцентный дублет (т. е. то же слово с другим ударением) из южновеликорусских говоров (ср. злоба2, свекла21), но это никак нельзя рассматривать просто как диалектизм, техническое просторечие – нет, это стремление «отграничить» термин от слова в его обычном и привычном значении.

1Употребление слова свекла в виде свекла2 (даже если это «сахарная свекла»), хотя по происхождению то же самое, что и искра2 вместо и2скра, иного характера, – это просто диалектизм, так как ни нового понятия, ни новой вещи в слове свеклá по сравнению со словом свекла нет.

 

Другая возможность «отграничения» термина – морфологическая. Так, обычное слово лоб склоняется с «беглой гласной»: лба, лбу и т. д., тогда как термин теннисной игры лоб – «удар, перебрасывающий мяч через голову противника», склоняется без изменения звукового состава корня: лоб, лоба, лобу.

В словообразовании производных терминов также может возникать различие терминов и не терминов; так, от слова шапка прилагательное будет шапочный («прийти к шапочному разбору»), а от полиграфического термина шапка («общий заголовок для нескольких заметок в газете») – прилагательное-термин шапковый (ср. «шапковая верстка газеты»).

Указанных трудностей избегают термины, являющиеся заимствованными чужими словами. Они входят в язык как кличка, этикетка, почти как собственные имена (комбайн, контейнер, бульдозер и др.). Как названия вещей и явлений (фен, преамбула, эмбарго и т. п.) они при изолированном употреблении чисто номинативны и получают семасиологическую функцию только после образования производных терминов, когда общность понятия выступает как связующее разные номинации различных слов. Такие заимствованные термины – чужеязычные слова не смешиваются с обычными словами; они отдельны, однозначны, стоят вне экспресии. И таких случаев много в любой терминологии. Выбор языка-источника этих терминов обусловлен реальной исторической практикой, поэтому здесь очень ясно можно показать связь народов и наций и характер их культурного взаимодействия. В русском языке коневодческая терминология по преимуществу состоит из тюркских слов, благодаря общению с татарами (лошадь, табун, аргамак, аркан, буланый, каурый, чалый, игреневый и т. п.); морская – область голландизмов (бугшприт, фок, грот, ют, баки т. п.); кулинария и театр, а также в более позднее время электротехника и авиация – французские термины (меню, ресторан, бульон, рагу, консоме, крем; партер, бенуар, бельэтаж, рампа, антракт, афиша, дебют, па, ритурнель; пассатижи, монтер, шасси, фюзеляж, планер и т.п.); спортивные – английские (спорт, старт, финиш, чемпион, футбол, теннис, тайм, сеттер, пойнтер и т. п.).

Недостатки заимствованных слов из отдельных языков заключаются в том, что свой язык засоряется случайным чужеязычием, что отражается, прежде всего, на пестроте самой терминологии и на разрыве международных связей, так как разные народы могут заимствовать терминологию той же области из различных языков. Так, в русском языке название мастера горного дела штейгер взято из немецкого (буквально «подъемщик», от steigen – «поднимать», чего русское штейгер никак не выражает); во французском эта должность называется maitre-mineur, т. е. «мастер-шахтер», а в английском head miner – «главный шахтер» (head в английском – «голова, глава» и по конверсии «главный»). Еще интереснее случай с названием той специальности, в ведении которой сосредоточена «стрижка, бритье, завивка»: в русском языке испорченное немецкое слово парикмахер, в немецком должно было бы быть Peruckenmacher, т. е. «делатель париков» (от Perũcke – «парик» и machen – «делать»), но немцы эту специальность называют Friseur (от французского friser – «завивать»), однако французы так ее не называют, а именуют coiffeur (буквально «причесыватель», от coiffer – «причесывать»); таким образом, русские называют по-немецки, немцы – по-французски, а французы – по-своему, но не тем словом, что немцы. Эти примеры показывают, что ни систематичности, ни международности терминологии при случайных, хотя исторически и оправданных, заимствованиях терминов не получается. Кроме того, при устном бытовом усвоении терминов (что особенно часто встречается в области ремесленной техники благодаря непосредственному общению ремесленников разных наций и языков) возникают искажения слов на почве народной этимологии1.

1См. выше, § 19.

 

Очень характерны в этом отношении русские столярные термины, во многом заимствованные от немецких ремесленников, но сильно русифицированные: верстак (из Werkstatt) по созвучию с верстать, струбцинка (из Schraubzwinge) по созвучию с раструб, напильник (из Nadfil 1) по созвучию с пилить и т. п.

1 Есть в русском и особый термин надфиль без народной этимологии и замены ф через п (более позднего происхождения).

 

Случайность заимствования из отдельных языков можно проиллюстрировать следующим примером. Термин комбайн восходит к английскому combine [kƏsmbáin] – субстантивированному1 глаголу to combine– «объединяться», «комбинировать», «сочетать»2, а в качестве существительного – «трест», «синдикат», «комбинат», «союз»; благодаря «английской окраск





Читайте также:





Читайте также:
Модели организации как закрытой, открытой, частично открытой системы: Закрытая система имеет жесткие фиксированные границы, ее действия относительно независимы...
Организация как механизм и форма жизни коллектива: Организация не сможет достичь поставленных целей без соответствующей внутренней...
Почему человек чувствует себя несчастным?: Для начала определим, что такое несчастье. Несчастьем мы будем считать психологическое состояние...

©2015 megaobuchalka.ru Все права защищены авторами материалов.

Почему 3458 студентов выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.028 сек.)