Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


Один англичанин по фамилии Фэллоу




 

На этот раз телефонный звонок взорвался с такой силой, что вызвал бешеное сердцебиение, и каждый толчок гнал кровь в голову под страшным давлением… Инсульт!.. сейчас у него случится инсульт… валяйся тут с инсультом один, в этой высотной американской халупе!.. Инсульт! Страх расшевелил спящего зверя. Зверь всплыл и выставил мерзкую харю.

Фэллоу открыл один глаз: телефон покоится в своем коричневом стрептолоновом гнезде. Голова кружится, хотя он даже не оторвал ее от подушки. Перед глазами, как куски дерьма, плавают огромные тени соринок на непромытой роговице. Пульсирующая в висках кровь взбивает в сгустки ртутный желток, и они кусками дерьма ползут из-под век. Снова взрывается телефон. Фэллоу закрывает глаз. Но скотская харя не исчезла. Эта заварушка с гомосексуалами…

А ведь вечер начинался так обычно!

У него оставалось меньше сорока долларов, чтобы прожить еще целых три дня, и тогда он сделал то, что и всегда в таких случаях: позвонил американцу. Американцу Джилу Арчеру, литературному агенту, который женат на женщине, чье имя Фэллоу не в состоянии запомнить. И предложил поужинать вместе в «Лестере». Вроде бы он тоже будет с дамой, Арчер приехал с женой, ну а он, понятно, один. И естественно, в такой ситуации Арчер, неизменно любезный янки, расплатился по счету один. Такой был спокойный, мирный вечер, ничем не примечательный вечер англичанина в Нью-Йорке со скучным ужином за счет очередного американца, и он уже собрался уходить, хотя было довольно рано. Но тут приехали Каролина Хефтшенк со своим молодым приятелем-художником, итальянцем Филиппе Кирацци и остановились у их столика, а потом сели. Арчер спросил, не хотят ли они чего-нибудь выпить, и Фэллоу предложил заказать еще бутылку вина; Арчер и заказал еще бутылку вина, и они ее выпили, потом еще одну, в «Лестере» уже набилось полно народу, шум, гам, все знакомые лица, и Алекс Бритт-Уидерс прислал официанта с подносом, и на нем по бокалу вина на каждого — администрация угощает, отчего Арчер сразу вырос в собственных глазах, мол, знаком с владельцем ресторана, не как-нибудь — янки к таким вещам очень чувствительны, — Каролина Хефтшенк все время висла на своем красавчике итальянце Кирацци, а тот красовался и драл нос, демонстрируя свой прекрасный профиль, гордитесь, мол, все, что дышите одним воздухом со мной. От соседнего столика подошел Сент-Джон, чтобы полюбоваться на молодого сеньора, чем очень раздосадовал Билли Кортеса, сеньор Кирацци стал толковать Сент-Джону, что живописец должен смотреть на мир «глазами маленького мальчика», Сент-Джон сказал, что тоже старается смотреть на мир глазами мальчика, а Билли поправил: «Мальчика, Сент-Джон, а не любителя мальчиков». Сеньор Кирацци продолжал красоваться и поводить туда-сюда своим орлиным носом на длинной шее, торчащей из низенького воротничка какой-то смехотворной хиповой ярко-голубой рубашки при розовом с искрой галстуке, и тогда Фэллоу не выдержал и сказал, что, пожалуй, живописцу-постмодернисту больше подходит взгляд любителя мальчиков, чем взгляд мальчика, — а как полагает сеньор Кирацци? Каролина, уже совсем пьяная, сказала, что он дурак, и притом довольно резким тоном. Фэллоу немного отшатнулся, он хотел только передразнить, как сидит, вскинув голову, молодой живописец, но потерял равновесие и грохнулся на пол. Кругом засмеялись. Фэллоу встал, у него закружилась голова, и он ухватился за Каролину — просто чтобы не упасть, но сеньор Кирацци оскорбился до глубины своей благородной и мужественной итальянской души и хотел его отпихнуть, в результате они упали теперь вместе, Фэллоу и Каролина, Кирацци вздумал навалиться на него сверху, а Сент-Джон, по своим соображениям, навалился на красавчика итальянца, Билли Кортес визжал, Фэллоу пробовал подняться, хотя они все на нем висели, появился Бритт-Уидерс со словами: «Ну, знаете ли!» — и вся куча народу, и Фэллоу в самом низу, вылетела из подъезда прямо на тротуар Лексингтон авеню.



Опять взорвался телефон. Фэллоу содрогнулся при мысли о том, что он может услышать, если снимет трубку. С момента, как они вывалились на тротуар, и по сей час он ничего не помнит. Спустил с кровати ноги. В голове по-прежнему гудит и булькает, все тело болит. Прополз по ковру к тарахтящему телефону и лег. Ощутил щекой металлически сухой, пыльный, грязный ворс.

— Алло?

— Эй, Пит, привет! Как жизнь?

Жизнерадостный американский голос, нью-йоркский голос, крайне неприятный и вульгарный. Даже еще более неприятный, чем это уменьшительное «Пит». Но зато по крайней мере не из «Сити лайт». Из «Сити лайт» с ним бы никто не стал разговаривать таким жизнерадостным голосом.

— Кто говорит? — хрипло, как зверь в норе.

— Господи, Пит, что за голос? Пульс как, прощупывается? Да это ж я, Эл Вогель!

При этом известии Фэллоу снова закрыл глаза. Вогель — типичная американская знаменитость, которые англичанину, когда про них читаешь в Лондоне, представляются такими яркими, неустрашимыми и высокоморальными борцами. А в Нью-Йорке при личном знакомстве преображаются и оказываются просто янки, то есть вульгарные зануды. Вогеля хорошо знали в Англии как прогрессивного американского адвоката, всегда выступающего на стороне непопулярных политических движений. Он защищал радикалов и пацифистов совсем как Чарльз Гэрри, Вильям Канстлер или Марк Лейн в прежние годы. А непопулярные, конечно, в том смысле, что простые обыватели им не сочувствовали. Зато пресса и интеллигенция в 60-х и 70-х годах очень даже сочувствовала тем, кого защищал Элберт Вогель, особенно в Европе, по тамошним понятиям любой подзащитный Вогеля сразу же обретает нимб, крылья, тогу и факел. Денег, однако, у большинства из этих нынешних святых нет, и Фэллоу часто ломал голову: где берет Вогель средства к существованию? Тем более что с начала 80-х годов обстановка складывалась для него неблагоприятно, теперь даже интеллигентам и прессе осточертели крикливые, невоспитанные, озлобленные, надсадные любители «нерпухи», составляющие его клиентуру. В последнее время Фэллоу встречал «великого заступника» на самых неожиданных сборищах. Например, он являлся на открытие автомобильной стоянки, где Фэллоу имел возможность пожать ему руку.

— А-а, хай, — со стоном отвечает Фэллоу.

— Я сначала позвонил к тебе в редакцию, Пит, но там сказали, что тебя сегодня не видели.

Плохо дело, подумал Фэллоу. Интересно, где, когда и за каким чертом он давал Вогелю свой домашний телефон, да и давал ли?

— Ты слушаешь, Пит?

— Угуммм. — Фэллоу лежит с закрытыми глазами и не чувствует, где верх, где низ. — Правильно. Я сегодня работаю дома.

— Мне надо с тобой кое о чем потолковать, Пит. По-моему, наклевывается отличный материальчик.

— Угуммм.

— Только я бы не хотел засвечивать его по телефону. Знаешь что? Поехали, я тебя обедом угощу, а? Приезжай к часу в «Риджентс-парк». Жду.

— Ммм. Даже не знаю, Эл. «Риджентс-парк». Где это?

— Рядом с Нью-Йоркским атлетическим клубом, Центральный парк, южная сторона.

— А-а-ммм.

Фэллоу раздирают два противоречивых инстинкта. С одной стороны, на кой ляд ему отрывать голову от пола и снова взбалтывать ртутный желток, чтобы в итоге добрых два часа слушать какого-то зануду янки из бывших знаменитостей?.. Но с другой — все-таки дармовой обед в ресторане. Птеродактиль и бронтозавр сцепились в смертельной схватке на обрыве над Утонувшим Континентом.

И дармовой обед победил, как обычно в последнее время.

— Ладно, Эл. Увидимся в час. Повтори еще раз, где это?

— С южной стороны Центрального парка, Пит. Там рядом Атлетический клуб. Приятное местечко. Можно любоваться зелеными насаждениями. И статуей Хосе Марта на коне.

Попрощались. Фэллоу с трудом встает на ноги. Тяжелый желток перекатывается в голове то туда, то сюда. Черт, ушиб ногу о железную раму кровати. Боль — страшная. Но по крайней мере, встряска для нервной системы. Фэллоу в темноте принял душ. За клеенчатой занавеской — духота неимоверная. И чуть закроешь глаза — клонит на сторону. Приходится то и дело хвататься за душевую воронку.

«Риджентс-парк» — это такой ресторан в Нью-Йорке, куда женатые мужчины водят молодых любовниц. Большое, пышное здание, много глянца, много мрамора внутри и снаружи — спесь в камне, которая особенно импонирует постояльцам близлежащих гостиниц вроде «Ритц-Карлтона», «Парк-Лейна», «Сент-Морица» или «Плазы». За всю историю Нью-Йорка никто никогда не начинал разговор со слов: «Я давеча обедал в „Риджентс-парке“, так там…»

Вогель сдержал слово — занял столик у широкого окна. В «Риджентс-парке» это не проблема. За окном действительно были видны деревья в зеленом весеннем убранстве. Конь под великим кубинским революционером взвился на дыбы, герой в седле сильно накренился вправо. Фэллоу отвел глаза — смотреть на эту неустойчивую скульптуру было выше его сил.

Вогель, как обычно, бодр и сердечен. Фэллоу смотрит на его шевелящиеся губы, но не слышит ни звука. Кровь отхлынула у него от лица, от рук, из грудной клетки. Кожа стала как ледяная. А потом вдруг кровь закипела, миллионы огненных рыбешек устремились наружу изо всяких нор. На лбу выступил пот. Кажется, он умирает. Так начинается инфаркт, он читал описание. Знает ли Вогель, какие меры надо принимать при острой сердечной недостаточности? Вогель сидит напротив как ни в чем не бывало, белоснежно-шелковисто седой, маленькой и пухлый, похожий на чью-то бабушку. В молодые годы он, должно быть, тоже выглядел пухлым, но был «живчик», как говорят янки. А теперь личико у него розовое, нежное, ручки маленькие, со вздутыми венами, суставы шишковатые. Добрая старушка.

— Ну-с, — говорит Вогель. — Что будешь пить?

— Ни-че-го, — отвечает Фэллоу с нажимом. И официанту:

— Будьте добры, стакан воды.

— А мне «Маргариту» со льдом, — заказывает Вогель. — Не передумаешь, Пит?

Фэллоу отрицательно потряс головой. И это было ошибкой. Внутри черепа начинают стучать мучительные молоточки.

— Может, одну, чтоб включить мотор?

— Нет-нет.

Вогель, облокотившись о стол и вытянув шею, принимается оглядывать помещение. Останавливает взгляд на столике у себя за плечом. Там сидят мужчина в сером деловом костюме и девушка лет восемнадцати, не старше, с длинными прямыми белокурыми волосами редкой красоты.

— Видишь вон ту девчушку? — спрашивает Вогель. — Готов поклясться, что она — член комитета, или как он у них там называется, в Мичиганском университете.

— Какого комитета?

— Студенческого. Устраивают лектории, приглашают докладчиков. Я у них читал лекцию вот только третьего дня.

Ну и что? — думает Фэллоу. Вогель опять озирается через плечо.

— Нет, ошибся. Но, бог ты мой, до чего похожа. Ох уж эти мне студенточки… Знаешь, почему люди соглашаются ездить выступать с лекциями по всей стране?

Не знаю, думает Феллоу.

— Ну, понятно, ради денег. Но кроме того? Хочешь знать?

Американцы любят задавать риторические вопросы.

— Из-за этих самых студенточек. — Вогель трясет головой и устремляет вдаль изумленный взор, сам пораженный собственным открытием. — Клянусь богом, Пит, там все время приходится себя осаживать. Иначе потом совесть замучает. Сегодняшние девицы… Понимаешь, в мои времена считалось, раз поступил в колледж, можешь пользоваться свободой на всю катушку, то есть даже выпить, когда придет охота. Так, да? А эти девицы поступают в колледж, чтобы спать с мужчинами, когда придет охота. И с кем они хотят спать? Это прямо потрясающее дело! Думаешь, со своими здоровыми румяными ровесниками? Не тут-то было. Хочешь знать, что их привлекает?.. Авторитет… Власть… Ошва… Престиж… Им подавай преподавателей. Преподаватели там совсем голову потеряли. Знаешь, когда студенческое движение выходило на подъем, одно из наших требований было — убрать перегородки между учащимися и преподавательским составом, так как они представляют собой инструмент власти и ничего более. Но теперь, ей-богу, задумаешься. Наверно, они все хотят заполучить в любовники своих отцов, если верить Фрейду, хотя я-то в него не верю. Понимаешь, есть одна вещь, где феминизм ничего не может сделать. У женщины сорока лет сегодня те же неразрешимые проблемы, что были всегда. А для мужчины моего возраста теперь не жизнь, а малина. Я еще не старый, но у меня, черт подери, вон уже седые волосы… — (Как у старой бабушки, думает Фэллоу.) — но их это нисколько не останавливает. Чуть-чуть известности, и они просто валятся на спину. То есть в буквальном смысле. Не думай, что я хвастаюсь, но это просто потрясающе. А какие девчонки, черт бы их всех драл, одна другой сногсшибательнее. Я бы прочел им лекцию на эту тему, да они небось не поймут, о чем речь. У них нет системы отсчета, ни в чем. Третьего дня я читал лекцию о студенческом движении в специфических условиях восьмидесятых годов.

— А я уж прямо умирал от любопытства, — невнятно пробурчал Фэллоу, не раздвигая губ.

— Пардон? — Янки вместо «что-что?» говорят «пардон?».

— Да ничего.

— Я рассказывал им про студенческую борьбу в университетах пятнадцать лет назад. — Взгляд его затуманился. — Но не знаю… пятнадцать лет назад, пятьдесят лет назад, сто лет назад… У них нет системы отсчета. Для них это все одинаково давно. Десять лет назад… даже пять… Пять лет назад еще не было плейеров с наушниками. Они не в состоянии этого вообразить.

Фэллоу перестал слушать. Вогеля не собьешь. Он нечувствителен к иронии. Фэллоу покосился на девочку с длинными золотыми волосами. Свалка в ресторане. Испуганный вид Каролины Хефтшенк, Что он такое натворил, прежде чем они все повалились на пол? Что бы ни было, все равно ей по заслугам. Но что? У Вогеля шевелятся губы. Это он пересказывает свою позавчерашнюю лекцию. Веки Фэллоу опускаются. И сразу всплывает зверь, начинает копошиться, смотрит на Фэллоу своими глазками. Все, попался. Не шевельнешься.

— …Манагуа? — спрашивает Вогель.

— Что?

— Бывал там?

Фэллоу покачал головой. От этого движения его сразу затошнило.

— Советую съездить. Каждому журналисту надо там побывать. У них территории всего с какой-нибудь… ну, не знаю, Ист-Хэмптон. А то и меньше. Хочешь? Могу устроить поездку, проще простого.

Опять качать головой Фэллоу поостерегся.

— Это и есть тот материал, про который ты хотел мне сказать?

Вогель помолчал, словно взвешивая, сколько в его вопросе сарказма. А потом ответил:

— Нет. Но мысль неплохая. У нас в стране о Никарагуа печатают в пять раз меньше, чем нужно. А то, что я хотел тебе рассказать, было в Бронксе четыре дня назад. Жил бы ты в Никарагуа, нашлось бы тебе о чем писать. Короче, ты ведь знаешь, кто такой Преподобный Бэкон?

— Вроде бы да.

— Он… понимаешь, он… Ты ведь читал про него и по телевидению его видел?

— Да.

Вогель рассмеялся.

— А можешь себе представить, где я его в первый раз увидел? На Парк авеню, в огромной двухэтажной квартире у Пегги Фрайскэмп, еще когда она увлекалась Братством Святого Иеронима. У нее был благотворительный прием, деньги собирали. Где-то, должно быть, в конце шестидесятых или в начале семидесятых. Там был их деятель Летучий Олень, он произнес речь «о душе», как мы это называли. У него в репертуаре было две речи: «о душе» и «о деньгах». Так вот, он произнес речь «о душе», на возвышенные темы. А хозяйке невдомек, что он пьян как скотина. Она думала, это индейское красноречие, когда он плел невесть что. А еще через четверть часа он облевал ей рояль «Данкен Файф», она его купила за восемьдесят тысяч долларов, а он все заблевал — и клавиши, и струны, и молоточки такие маленькие фетровые, знаешь? Ужас. Пегги этого так никогда и не простила. Много он тогда в один вечер потерял, дурак несчастный. И знаешь, от кого ему больше всех влетело? От Преподобного Бэкона. Да-да. Он как раз собирался попросить у Пегги финансовую поддержку для одного своего предприятия, и когда Летучий Олень заблевал ей рояль, он видит — дело гиблое, прощай, Пегги Фрайскэмп. И тогда он обозвал Летучего Оленя — Липучим Оленем.

«Какой, — говорит, — он Летучий Олень? Липучий — это да». Черт, хохоту было! Но он, между прочим, не шутил. Бэкон не шутит. Так вот, есть одна женщина, она немного на него работает, Энни Лэмб из Бронкса. Проживает в микрорайоне имени Эдгара Аллана По с единственным сыном Генри.

— Черная? — спросил Фэллоу.

— Черная. В микрорайоне имени Эдгара По почти все жители черные или пуэрториканцы. А по закону он возводился для совместного проживания. — Вогель дернул бровями. — Но Энни Лэмб — женщина необыкновенная, — и Вогель рассказывает ему об Энни Лэмб и ее семье, кончая эпизодом с «мерседесом», который сбил ее многообещающего сына и умчался, оставив его на пороге смерти.

Прискорбно, думает Фэллоу. Но ему-то чем тут можно попользоваться?

Вогель, словно предугадав его возражение, объясняет:

— В этом деле имеются два аспекта, оба связанные с вопросом: какая судьба уготована хорошему парню, если он чернокожий и живет в Бронксе? Понимаешь, речь идет о юноше, который все делал так, как требуется. Генри Лэмб относится к тому единственному проценту среди себе подобных, который отвечал всем требованиям, предъявляемым Системой. Так? И что же происходит? Сначала в клинике ему лечат… руку! Был бы это белый мальчик из средних слоев общества, уж они бы расстарались, тут тебе и рентген бы, и компьютерная томография, и ядерно-магнитный резонанс — все, что положено. Во-вторых, полиция и окружная прокуратура не принимают дела к расследованию. И это особенно возмущает мать пострадавшего. Машина сбила человека, известна часть номера и марка, а они хоть бы пальцем о палец ударили.

— Почему?

— На самом деле просто потому, что им в высшей степени наплевать. Подумаешь, сбило машиной какого-то мальчишку из Южного Бронкса. Но на словах они говорят, что нет свидетелей, кроме пострадавшего, а он при смерти и без сознания, так что материалов для возбуждения дела не имеется, даже разыщи они автомобиль и водителя. А представь себе, если бы это был твой сын. Показания от него получены, но их отказываются использовать на том основании, что формально это — информация с чужих слов.

У Фэллоу защемило сердце. Он не в силах представить себе, чтобы у него был сын. Тем более, чтобы он рос в муниципальной квартире Бронкса, который представляет собой некий район города Нью-Йорка, что в стране под названием Америка.

— Печальная история, — говорит он Вогелю. — Но я все-таки сомневаюсь, чтобы тут был материал для газеты.

— Для кого-то тут материал будет, Пит, и очень скоро, — возражает Вогель. — Жители Бронкса охвачены возмущением. С минуты на минуту должен произойти взрыв. Преподобный Бэкон организует демонстрацию протеста.

— И против чего же взрыв?

— Им надоело терпеть, как в Южном Бронксе ставят ни во что человеческую жизнь! И можешь мне поверить, когда Бэкон за что-нибудь берется, все происходит так, как он наметит. Ну да, он не Мартин Лютер Кинг и не епископ Туту. Нобелевскую премию он не получит. У него свои приемы, иногда они пристального рассмотрения не выдерживают. Но зато он делает дело. Он — то, что Хобсбаум называл «первобытный революционер». Хобсбаум ведь был англичанин, верно?

— Был и есть.

— Я так и думал. У него имеется теория насчет первобытных революционеров. Существуют такие прирожденные вожди угнетенных классов, властные структуры расценивающих действия как преступные — может быть, они даже искренне в этом убеждены, — но на самом деле эти люди просто революционеры. И Бэкон как раз такой человек. Я им восхищаюсь. И сочувствую угнетенным. Но даже если отвлечься от философского аспекта, я вижу здесь отличный материал для газеты.

Фэллоу закрыл глаза. Всплыла звериная харя, освещенная ресторанными огнями. Он ощутил ледяной холод. Поднял веки. Вогель смотрел на него и жизнерадостно улыбался, как добрая старая розовощекая бабушка. Дурацкая страна.

— Слушай, Пит, ну в худшем случае у тебя получится интересная статья про жизнь бедняков. А если действительно разразится скандал — в твоих руках сенсация! Я могу устроить тебе интервью с Энни Лэмб. Могу — с Преподобным Бэконом. Могу провести в палату интенсивной терапии, где лежит пострадавший. Он, правда, без памяти, но ты его увидишь своими глазами.

Фэллоу попробовал себе представить, как он будет перевозить в Бронкс ртутный желток в своей голове и залитые желчью внутренности. Нет, это свыше его сил.

В его представлении Бронкс — что-то вроде Арктики. Расположен на севере, и никто туда не ездит.

— Не знаю, Эл. Я как бы считаюсь специалистом по высшему свету. — Он сделал попытку усмехнуться.

— Ну и что ж, что считаешься, Пит? Не уволят же тебя, если ты принесешь первоклассный материал из жизни низов.

Слово «уволят» попало в самую точку. Фэллоу опять закрыл глаза. Скотская харя не появилась. Вместо этого перед его мысленным взором возникла мордочка Грязного Мыша. Прямо вот сейчас, в эту минуту, Мыш заглядывает в редакции в его кабину и убеждается, что она пуста. Всеми клетками своего существа Фэллоу ощутил страх. Он взял салфетку и приложил ко лбу.

— Можно я задам тебе один вопрос, Эл?

— Валяй.

— А у тебя какой в этом деле интерес?

— Материального — никакого. Преподобный Бэкон мне позвонил и спросил совета, и я сказал, что постараюсь, насколько смогу, ему помочь, вот и все. Я ему симпатизирую. Мне нравится то, что он делает. Задает, к хреновой матери, встряску всему городу. Я — на его стороне. И я посоветовал ему позаботиться, чтобы сообщения попали в газеты до начала демонстрации протеста. Таким образом можно привлечь больше внимания и телевизионщиков, и вообще всех. Говорю тебе чистую правду, как на духу. И я подумал о тебе, мне кажется, для тебя это будет просто находка. Польза и тебе, и множеству простых славных людей, которые ведут беспросветное существование в этом сволочном городе.

Фэллоу всего передернуло. Что, интересно, Вогелю известно о его положении? А впрочем, какая разница? Ясно, что им собираются манипулировать. Но с другой стороны, вот кусок, который можно будет швырнуть Грязному Мышу.

— Может, ты и прав.

— Не может быть, а точно, Пит. Так или эдак, а дело получится шумное. Почему бы тебе его не застолбить?

— И ты меня сведешь с этой публикой?

— Конечно. Не сомневайся. Единственное, тут нельзя тянуть. У Бэкона уже все готово.

— Ммм. Давай я пока запишу фамилии.

Он полез в карман пиджака — вот черт! не захватил записную книжку, и даже листка бумаги нет. Только вот на типографском бланке предупреждение от компании, что отключат электричество и газ. На нем не запишешь, напечатано с обеих сторон. Вогель молча понаблюдал за его поисками, потом достал блокнот, вынул серебряную шариковую ручку, протянул ему. И продиктовал имена и факты.

— Вот что, пожалуй, — сказал Фэллоу. — Я пойду прямо сейчас позвоню в редакцию, в Отдел городских новостей.

Он встал и, шатнувшись, толкнул соседний столик, за которым пожилая дама в костюме от «Шанель» как раз подносила ко рту ложечку с щавелевым супом. Она посмотрела на него убийственным взглядом.

— Что будешь есть? — окликнул его Вогель. — Я пока закажу.

— Ничего. Мисочку томатного супа. Пулярку «Вожделение».

— Вина?

— Не надо. Ладно. Один стакан.

Телефон-автомат — в вестибюле напротив гардероба, где на высоком табурете сидит хорошенькая девушка и читает книжку. А глазки выглядывают из черных овалов, старательно нарисованных наискось через глазную впадину. Фэллоу позвонил Фрэнку де Пьетро, редактору Отдела городских новостей в «Сити лайт». Де Пьетро — один из немногих американцев, занимающих в их газете ответственный пост. Для местной хроники все-таки нужен местный нью-йоркский житель. Остальные сотрудники, англичане вроде Фэллоу, знают только кусок Манхэттена, заключенный между модными кабаками в треугольнике к югу от Кэнел-стрит и такими же кабаками в Йорквилле не севернее Восемьдесят шестой улицы. В остальном для них что Нью-Йорк, что Дамаск — одинаково неведомая территория.

— Да? — Голос Фрэнка де Пьетро. Особой радости от того, что ему звонит Питер Фэллоу в разгар рабочего дня, как-то не слышно.

— Фрэнк, — говорит Фэллоу, — тебе известно такое место: микрорайон имени Эдгара Аллана По?

— Ну. А тебе?

Трудно даже сказать, что неприятнее: эта американская манера говорить «ну», вместо «да» или его недоверчивый тон. Тем не менее Фэллоу пускается пересказывать то, что услышал от Элберта Вогеля, с прикрасами, где требуется, и без упоминания имени самого Вогеля. Из его рассказа вроде бы следует, что он уже связался и с Преподобным Бэконом, и с матерью пострадавшего, и что теперь весь Бронкс с нетерпением ожидает его личного прибытия. Де Пьетро сказал, что ладно, пусть он съездит и проверит на месте. Впрочем, тоже довольно скептическим тоном. И тем не менее сердце Фэллоу переполняет неожиданная радость. Когда он возвратился к столику, Вогель сказал:

— Ну как, уговорил? Твой суп остывает.

Рот у него набит, слова звучат неразборчиво.

Перед Фэллоу стоит глубокая миска с томатным супом и фужер белого вина. Вогель расправляется с жутким кусищем телятины.

— Схватились обеими руками, а?

— Угуммм. — Во всякам случае, к черту не послали, и то ладно, думает Фэллоу. Дурнота понемногу проходит. Ртутный желток в голове тает. Нервную систему пронизывает радостное возбуждение — с таким подъемом выходит атлет на арену. Фэллоу ощущает себя… почти чистым! О, восхитительное чувство, столь редко воспеваемое поэтами, — чувство человека, который в кои-то веки собственным трудом зарабатывает свой хлеб!

 

* * *

 

Настала очередь Крамера в продолжение следующих двенадцати часов носить на поясе пейджер. В Отделе убийств такой порядок, что кто-то из прокурорских помощников в любое время, круглые сутки на проводе. Цель та, чтобы можно было незамедлительно явиться на место происшествия и снять показания свидетелей, прежде чем те разойдутся или утратят потребность делиться впечатлениями. И целых двенадцать часов дежурный прокурорский помощник должен разбираться с любой бодягой, имеющей то или иное отношение к убийству. Вот и в этот полицейский участок на территории Бронкса Крамера привела бодяга чистой воды.

У пропускного стола стоит чернокожий сержант-детектив Гордон и вводит его в курс дела.

— Этого типа все зовут Альфонс, — рассказывает Гордон, — но он не альфонс. В основном он игрок, ну и, должно быть, приторговывает наркотиками. Но одевается как альфонс. Сейчас сами увидите. Он сидит в гардеробе, на нем какой-то необыкновенный костюм-тройка с двубортным жилетом, ни с кем не спутаешь. — Гордон покачал головой. — Сидит на краешке стула, ест свинину на ребрышках, а держит кусок вот так, — Гордон вытягивает шею далеко вперед и отставляет руку с оттопыренным мизинцем, — чтобы не капнуть соусом на костюм. У него этих говенных костюмов штук сорок, и говорит он о них так, будто это его утраченное дитя родное.

А случилось то, что эти сорок костюмов у него украли. Полная бодяга, тут и говорить не о чем. Бесконечный поток инфантильной глупости и бессмысленной злобы, и это еще Крамер не до конца выслушал.

Воздух в главном помещении участка пропитан сырым и почему-то сладковатым запахом гнилой древесины — не первое десятилетие из радиаторов парового отопления сочится на пол горячая вода. Теперь-то уже почти все полы бетонные. Стены выкрашены казенно-зеленой масляной краской, а понизу, на высоту трех футов обшиты встык облупленными деревянными панелями. Стены в этом здании толстые, потолки высокие, но скрытые от глаз плоскими корытцами люминесцентных ламп. У входной двери Крамер видит со спины двух постовых с раздутыми от оружия и прочих причиндалов боками — тут и карманные фонарики, и пачки бланков, и радиотелефоны, и наручники.

Один из постовых жестикулирует, воздевая руки над головой, видно, что-то втолковывает трем местным жителям, мужчине и двум женщинам, а они слушают и явно не верят ни единому слову. Гордон продолжает рассказывать:

— Он пришел в один дом, и там было еще четверо, среди них — некий Андре Поттс, который, по его мнению, должен был знать, кто взял его костюмы, а этот Андре отпирается, мол, слыхом ни о чем таком не слыхал, и так они толкут воду в ступе, покуда Андре не надоело, он встает и идет к двери. Ну, ты бы вот что сделал, если бы какой-то нахал повернулся к тебе спиной, когда ты у него выспрашиваешь, где твои чертовы сорок костюмов? Выстрелил бы ему в спину, верно? Именно так Альфонс и поступил. Трижды разрядил в спину Андре Поттсу свой револьвер тридцать восьмого калибра.

— И свидетели есть? — спрашивает Крамер.

— У нас дожидаются.

В это время у Крамера на поясе запищало.

— Можно позвонить по здешнему телефону?

Гордон указал взмахом руки на открытую дверь Следственного отдела, примыкающего к главному помещению. В Следственном отделе стоят три металлических канцелярских стола серого цвета. И за каждым сидит по негру в возрасте между тридцатью и сорока годами, все трое одеты по уличной бронкской моде, может быть даже чуточку перестарались. Надо же, мелькает у Крамера мысль, весь Следственный отдел — из одних чернокожих. Тот, что за ближайшим к нему столом, — в черной стеганой безрукавке и черной же футболке с короткими рукавами, могучие бицепсы наружу.

Крамер, протянув руку к его телефону, вежливо бормочет:

— С вашего разрешения…

— Эй ты, какого хрена?

Крамер отдернул руку.

— Сколько мне еще сидеть на цепи, как гребаной собаке?

Он с оглушительным лязгом вскидывает левый кулачище. На запястье — наручник, от наручника вниз тянется цепь, а конец примкнут к ножке стола. По его примеру и двое других вскидывают над головами руки, звенят и подымают крик. Оказывается, они все трое прикованы каждый к своему столу.

— Что я, на хрен, сделал? Только видел, как этот долбаеб пришлепнул лоха, пришлепнул лоха этот долбаеб, а посадили на цепь, блин, меня, как гребаную собаку, а он, сука… — он опять громко залязгал цепью, указывая на заднюю дверь, — сидит вон там, телевизор смотрит и ест свинину на ребрышках.

Крамер оглянулся, и действительно, за распахнутой дверью в раздевалке сидит на краешке стула некая фигура в бегучих отсветах телеэкрана и обгладывает кусок свиной грудинки, изысканно вытянув вперед шею и оттопырив мизинец. А из рукава пиджака высовываются белоснежные крахмальные манжеты с искрящимися запонками.

Трое за столами орут:

— Сука гребаная!.. Цепи, блин!.. Ребрышки!.. Гребаный телевизор!

Все понятно. Свидетели. И цепи, и все остальное сразу стало на свои места.

— Хорошо, хорошо, — спеша, деловито отвечает он. — Сейчас я этим займусь. Минутку. Мне надо сначала позвонить.

— На ребрышках, блин!.. На цепи, блин!..

Крамер позвонил к себе в отдел. Секретарша Берни Фицгиббона Глория сообщила ему, что с ним хочет поговорить Милт Лубелл. Лубелл — пресс-секретарь Эйба Вейсса. Крамер с ним почти незнаком, за все годы раз пять перемолвились словом, не больше. Но Глория диктует номер телефона.

Милт Лубелл работал раньше в редакции нью-йоркской газеты «Миррор» — тогда в ней еще вел колонку Уолтер Уинчел. Лубелл не так уж близко знал великого газетчика, но перенял его задышливую, отрывистую манеру речи и донес до последних дней XX столетия.

— Крамер, — повторяет он. — Крамер, Крамер, постойте-ка… Ах, Крамер! Да-да, о'кей, вспомнил. Дело Генри Лэмба. Находящегося при смерти. Что можете сказать об этом деле?

— Типичная бодяга.

— У меня тут запрос из «Сити лайт» от англичанина по фамилии Фэллоу. Такой акцент у человека! Словно слушаешь образовательную программу. Словом, он мне зачитал заявление Преподобного Бэкона в связи с делом Генри Лэмба. Мне только этого не хватало. Слова Преподобного Бэкона, акцент — английский. Вы Бэкона знаете?

— Ну, — отвечает Крамер, — я у него в офисе снимал показания матери Генри Лэмба.

— Англичанин ее тоже цитирует. Но главное — это письмо Преподобного Бэкона. Сейчас, сейчас, постойте-ка, сейчас найду… ага, вот… ля-ля-ля… ля-ля-ля… цена человеческой жизни в Бронксе… злодеяние… белый подросток из среднего сословия… ля-ля-ля… ядерно-магнитный резонанс… Про ядерно-магнитный резонанс много. На всю страну, я думаю, имеются две такие установки… ля-ля-ля… Ага, вот. Обвиняет Окружную прокуратуру в непринятии мер. Мы якобы не хотим затевать расследование, потому что пострадавший юноша — черный из микрорайона имени Эдгара По и будет слишком много возни.

— Херня все это. Липа.

— Понятно. Я это знаю, и вы это знаете. Но я должен отзвонить тому англичанину и что-то ему ответить.

Оглушительный лязг.

— Сколько мне тут еще сидеть на цепи, я спрашиваю? — опять взорвался свидетель с бицепсами. — Это не по закону!

— Слушайте, вы, — с непритворной яростью рявкнул Крамер, — хотите, чтобы вас выпустили, сидите тихо. Ни хрена же не слышно из-за вас. — И снова Лубеллу:

— Извините, я звоню из участка. — Он загородил ладонью рот и низ телефонной трубки и продолжает вполголоса:

— Тут в Следственном отделе трех свидетелей убийства приковали к ножкам столов, ну они и беснуются. — Ему самому доставляет удовольствие эта маленькая зарисовка с театра военных действий. Знай, Лубелл, наших!

— К ножкам столов? — одобрительно переспрашивает Лубелл. — Вот это да! Такого я еще не слышал.

— Да, так о чем мы? — продолжает Крамер. — Нам только известно, что машина была «мерседес-бенц» и номер начинался с R. Но, во-первых, мы даже не знаем, нью-йоркский ли это номер. Это первое. Но допустим, что нью-йоркский. В штате Нью-Йорк «мерседесов», регистрационный номер которых начинается с R, две тысячи пятьсот штук. Теперь дальше. Вторая буква, нам говорят, вроде бы Е, или F, а может быть Р, или В, или R, то есть состоит из вертикали слева и отходящих от нее вправо горизонталей. Но если даже так, все равно остается почти полтыщи машин. Что же мы можем сделать? Перебрать по одной все полтыщи? Если хотя бы имелся свидетель, который показывает, что пострадавшего сбила именно такая машина, то еще можно было бы предпринять такое дело. Но свидетелей нет, кроме самого парнишки, а он лежит без сознания и едва ли очнется. Кто сидел за рулем, никаких данных нет. Известно только, что в машине было двое, мужчина и женщина, белые. И вообще у них концы с концами не вяжутся.

— Ну, хорошо. Что я ему скажу? Что идет расследование?

— Расследование и правда идет. Но если Мартин не откопает свидетелей, уголовное дело возбуждено не будет. Даже если парня действительно сшибла машина, по-видимому, удар был не такой силы, чтобы на корпусе могли остаться доказательные следы, ведь на теле пострадавшего нет повреждений, которые свидетельствовали бы о столкновении с машиной, словом, во всей этой хреновой сказке — одни сплошные «если». На мой взгляд, это очередная бодяга. Парень, похоже, хороший. И мать тоже производит хорошее впечатление, но, строго между нами, я думаю, он просто угодил в какую-то историю, а матери лапши на уши навешал.

— А зачем ему тогда было сочинять про какие-то первые буквы на номерном знаке? Сказал бы, что не помнит, и все.

— Почем я знаю зачем. Зачем вообще что-то делается в этом районе? Вы думаете, этот тип, репортер, действительно напишет в газету?

— Не имею понятия. Я скажу, что, конечно, случай этот взят нами под тщательный контроль.

— А больше звонков не было?

— Да нет. Похоже, Бэкон нащупал ход к этому газетчику.

— А Бэкону-то что за корысть?

— Так это его хобби: разные мерки — одни для белых, другие для черных, белое правосудие и прочая лабуда. Что угодно, лишь бы прищучить мэра.

— Ну не знаю, — говорит Крамер. — Если он и из этой бодяги что-то для себя выжмет, значит, он — чародей.

Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Читайте также:
Генезис конфликтологии как науки в древней Греции: Для уяснения предыстории конфликтологии существенное значение имеет обращение к античной...
Почему люди поддаются рекламе?: Только не надо искать ответы в качестве или количестве рекламы...
Как построить свою речь (словесное оформление): При подготовке публичного выступления перед оратором возникает вопрос, как лучше словесно оформить свою...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (448)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.087 сек.)
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7