Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


МЕТОДИЧЕСКИЕ РЕКОМЕНДАЦИИ ПО ОРГАНИЗАЦИИ И ВЫПОЛНЕНИЮ САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ РАБОТЫ ПО ДИСЦИПЛИНЕ




Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

В этом разделе собраны задачи и небольшие тексты для анализа по основным разделам дисциплины. Задания данного раздела выполняются студентами самостоятельно в течение семестра. При необходимости часть из них может быть обсуждена на семинарах или консультациях. По усмотрению преподавателя все или часть заданий из этого раздела может быть вынесена в качестве третьего вопроса на экзамен или на зачет.

Контрольные задания и задачи. Данные задания необходимо выполнять в отдельной тетради, количество страниц на одно задание ограничений не имеет, однако ответ должен быть грамотным, логичным и полным. Переписывать задания не следует, необходимо указать номер задания и далее следует его выполнение. Необходимые таблички, схемы, рисунки можно вставлять непосредственно в текст ответа, указывая при этом их заголовок.

Выполнение заданий из данного раздела должно опираться как на знания, полученные в ходе лекций и семинаров, так и на литературу, непосредственно рекомендованную к тому или иному заданию, а также можно пользоваться литературой, рекомендованной ко всему курсу в целом. Если к заданию не указана литература, то выполнение данного задания должно опираться на литературу, рекомендованную ко всему курсу.



Приступая к выполнению задач, внимательно прочитайте задание или вопрос, на который надо ответить. Затем ознакомьтесь с рекомендованной или дополнительной литературой по теме задания. Составьте небольшой план ответа, который позволит более последовательно изложить ваш ответ. Ответ должен быть аргументирован!

Тексты для анализа - это небольшие фрагменты из работ известных философов. К каждому такому тексту дан вопрос (задание) ответить на который необходимо, исходя из анализа предложенного фрагмента. То есть в данном типе самостоятельной работы вы должны работать с первоисточником, изучая и анализируя его.

Сначала внимательно прочитайте сам отрывок и задание к нему. Попытайтесь определить, какие основные идеи содержит отрывок, какие аргументы приводит автор для обоснования эти идей, выявите те, которые непосредственно связаны или отвечают на поставленный к тексту вопрос. Изложите ваши рассуждения, подтверждая их небольшими цитатами из текста. Для более логичного изложения рекомендуется сначала составить небольшой план вашего ответа. В случае затруднения рекомендуется, например, более подробно ознакомиться с автором приведенного отрывка, его жизнью и деятельностью, его взглядами (используйте для этой цели справочные издания, указанные в списке литературы ко сему курсу в начале данного методического пособия) или ознакомиться с особенностями и фактами того типа культуры или теории, к которым относится текст для анализа.

Надеемся, что работа с этим разделом станет для вас увлекательной творческой лабораторией, которая позволит не только глубже узнать содержание курса культурологии, но и выразить свое мнение по многим злободневным вопросам. Желаем удачи!

КОНТРОЛЬНЫЕ ЗАДАНИЯ И ЗАДАЧИ ПО КУРСУ «КУЛЬТУРОЛОГИЯ»

Задание № 1

Прокомментируйте процитированную мысль Ж.-П. Сартра.

"Культура никого и ничего не спасает и не оправдывает. Но она дело рук человека - в ней он ищет свое отражение, в ней узнает себя; только в этом критическом зеркале он и может увидеть свое лицо". (Ж.П.Сартр).

 

Задание № 2

Ответьте на вопросы:

а) Как возникла арабо-мусульманская культура? Какова ее периодизация?

б) Что такое “арабески”? Каково происхождение этого слова?

в) Чем объясняется пренебрежение в исламизированных типах культуры к живописи , изобразительному искусству?

г) Исправьте ошибки в словах и объясните значения приведенных терминов: ханифат, корун, шелиат, намуз, шиннизм, халиср, мендросе, мерчеть, минарес

Литература

Каптерева Т.П., Виноградова Н.А. Искусство средневекового Востока. М, 1989.

 

Задание № 3

В каких культурах существуют следующие архитектурные формы. Опишите их и приведите примеры:

пагода, стамбха, ступа, донжон, диптер, Акрополь, базилика, мечеть, периптер, форум

Задание № 4

а) Прокомментируйте высказывание Д.С.Лихачева:

«Русская культура предана идее свободы личности – и поэтому эта культура европейская».

Согласны или не согласны вы с этим утверждением? Почему?

б) С какими периодами в истории культуры России и с какой сферой культуры связаны следующие термины:

табель о рангах, алтарь, фреска, Бортнянский, хоровой концерт, Фомин, барокко, Растрелли, Зимний дворец, Левицкий, реализм, принцип партийности в литературе, икона А.Рублева «Троица», Московский университет, Ломоносов, русское зарубежье, евразийство, диссидентское движение, авангардизм, Повесть временных лет, художники-передвижники, Ярило, Дионисий, шатровые храмы, «Могуча кучка», модерн, акмеизм.

 

Задание № 5

Определите, о каких особенностях первобытной культуры идет речь в следующих текстах. Объясните, что такое анимизм, фетишизм, тотем, табу, мифологизм, конкретность первобытного понимания пространства, мистические единство части и целого, зооморфизм, антропоморфизм.

а). Многие народы кладут вырванный или выпавший зуб в такое ме­сто, где его может найти крыса или мышь... Почти все немецкие кре­стьяне придерживаются мнения, что вырванный зуб нужно засунуть в мышиную нору. Считается, что если поступить так с выпавшим у ре­бенка молочным зубом, то он на всю жизнь будет избавлен от зубной боли. Или же владельцу выпавшего зуба нужно зайти за печь и пере­бросить зуб через голову, приговаривая: "Дай мне, мышка, твой желез­ный зуб. На, возьми мой зуб костяной". После этого у него будут от­личные зубы. Когда на острове Раратонга в Тихом океане у ребенка выпадал зуб, туземцы произносили следующее заклинание: "Большая и малая крысы! Вот мой старый зуб, прошу вас дать мне новый".

б). Этнография показала нам, что первобытные племена наделены чрезвычайно острым восприятием пространства. Туземец способен ви­деть мельчайшие детали своего окружения. Он чрезвычайно чувстви­телен к любому изменению в состоянии обычных объектов среды. Да­же в самых трудных условиях он способен найти верную дорогу. С чрезвычайной точностью следует он за всеми поворотами реки, когда гребет или идет под парусом вниз или вверх по течению. Однако при ближайшем рассмотрении мы с удивлением замечаем, что вопреки этой способности у него обнаруживается странный недостаток пони­мания пространства. Если попросить его дать общее описание или на­чертить карту реки со всеми ее поворотами, он не сможет этого сделать и даже не поймет нашего вопроса.

в). Чтобы понять эти изначальные, далекие от нас художественные явления, нужно попытаться проникнуть в сознание первобытного че­ловека, уяснить себе особенности опыта, побуждающего видеть в изо­бразительном искусстве не утеху для глаза, а целенаправленную силу. Для этого не потребуется особого труда. Нужно только взглянуть на себя и с абсолютной честностью ответить на вопрос: нет ли и в нас са­мих неких пережитков "примитивного" мышления? Прежде чем обра­титься к ледниковому периоду, заглянем в собственную душу. Допус­тим, перед нами газетная фотография нашего любимого чемпиона. Доставит ли нам удовольствие взять иголку и проткнуть ему глаза? Отнесемся ли мы к этому с таким же безразличием, как если бы про­дырявили газету в любом другом месте? Вряд ли. И хотя своим про­свещенным умом я понимаю, что не нанесу такими действиями ни ма­лейшего вреда своему герою или другу, все же что-то во мне сопро­тивляется. Где-то таится нелепое чувство, будто то, что случится с кар­тинкой, может произойти и с изображенным на ней человеком. Так вот, если я прав, если эти неразумные суеверия действительно живы в нас в век атомной энергии, то не должно вызывать удивления их по­всеместное распространение среди первобытных племен. Повсюду знахари и колдуны прибегали к такому магическому обряду: сделав миниатюрное изображение врага, они протыкали грудь ненавистной куклы или сжигали ее, намереваясь нанести ущерб противнику. В анг­лийском обычае жечь чучело Гая Фокса в годовщину "порохового за­говора" видны следы таких суеверий... Когда один европейский ху­дожник зарисовал стадо в африканской деревне, ее жители были удру­чены: "Если вы увезете наших животных, как же мы будем жить?" ...Еще существуют племена, обладающие только каменными орудиями и высекающие в магических целях на скалах изображения животных. У других народностей есть празднества, на которых люди наряжаются животными и в ритуальных танцах подражают их движениям, веря, что это поможетим овладеть добычей.

г). Европейцам, впервые столкнувшимся с Китаем и его цивилизаци­ей, все казалось странным и удивительным. Музыка, в основе которой лежит пять тонов... Театр, где сцена без занавеса и кулис, где актеры играют как женские, так и мужские роли, актрисы же могут изобра­жать бородатых генералов... Китайская кухня, где готовятся ласточки­ны гнезда, удавы, плавники акулы с побегами бамбука и т.п. Китай­ский язык, в котором нет ни падежей, ни спряжений, ни рода, ни числа, словом, всей привычной нам грамматики, — и в то же время есть му­зыкальные тона, благодаря которым слово, на наш европейский слух звучащее одинаково, может иметь несколько различных значений... Наконец, китайская письменность, в которой применяется много тысяч различных иероглифов... Письменность, породившая в нашем языке выражение "китайская грамота", — синоним сложности, запутанности, непонятности...

В 1899 г. при раскопках на севере китайской провинции Хэнань бы­ло сделано выдающееся открытие: в плотных слоях лёсса обнаружи­лись тысячи фрагментов лопаточных костей животных (в основном, баранов) и панцирей черепах, на которых четко виднелись рисуночные знаки-иероглифы. Некоторые из них походили на древнейшие, извест­ные до той поры, китайские письмена. Но большая часть знаков не на­ходила параллелей среди известных иероглифов. Стало ясно, что от­крыты образцы одной из самых ранних форм китайского письма.

Вскоре число древнейших текстов стало неуклонно расти. Во-первых, новые памятники письма обнаруживали археологи. А во-вторых, выяснилось, что на многих костях, продававшихся в китайских аптеках как лекарство под названием "лун гу" ("кости дракона"), также вы­резаны древние знаки. Памятники письма считались "лекарственным средством"!

За первую половину нашего столетия в Китае было обнаружено свыше ста тысяч текстов, начертанных древнейшими письменами. По­давляющая часть из них имела непосредственное отношение к гада­нию. В Древнем Китае, впрочем, как во многих странах древнего мира, прежде чем приступать к любому серьезному делу, будь то охота, же­нитьба и т.п., человек обращался к гадателю. Гадатель выцарапывал надпись на лопаточной кости животного или же на панцире черепахи. Надпись эта содержала вопрос, с которым обращался человек. Затем оборотная сторона кости или панциря прижигалась нагретой бронзовой палочкой. Появлялись трещины, и переплетение их толковалось как определенный иероглиф. Гадатель читал "родившийся" таким образом знак — и он содержал ответ на заданный вопрос! Вслед за этим кость или панцирь погребались в особую яму-святилище (в таких-то ямах и собирают свой "урожай надписей" археологи!).

д). Грубые минтира Малайского полуострова совершенно уверены в твердости небесного свода, что свойственно низшим степеням цивили­зации. По их мнению, небо — большой горшок, удерживаемый над землей с помощью веревки, и, порвись как-нибудь эта веревка, все на земле было бы раздавлено. Луна — женщина, солнце — тоже; звезды — де­ти луны, и в былое время у солнца их было столько же. Опасаясь, что человечество не в состоянии будет вынести столько света и тепла, они решили, что каждая из них должна съесть своих собственных детей. Однако луна не съела звезды, а спрятала их от солнца, которое, считая их всех уничтоженными, истребило свои; но едва оно успело сделать это, как луна вывела свое семейство из убежища. Уводя их, солнце пришло в ярость и погналось за луной, чтобы убить ее. Преследование это продолжается и до сих пор, и время от времени солнце подходит так близко к луне, что может укусить ее, тогда бывает затмение. Вся­кий может убедиться в том, что солнце поедает свои звезды на рассвете и что луна прячет свои, пока солнце близко, и выводит их только но­чью, когда враг ее уже далеко. В то же время оказывается, что на севе­ро-востоке Индии, у племени хо в Чота-Нагпуре, существует миф, про­исходящий, очевидно, из того же источника, хотя окончание его не­сколько иное. Здесь солнце раскалывает луну надвое за ее измену. Та­ким образом, с тех пор она осталась расколотой и снова срастающейся и ее всегда сопровождают ее дочери-звезды.

 

Задание № 6

а) "Вагант - средневековый маргинал". Расшифруйте эту фразу.

б) Какие из приведенных ниже высказываний характерны для средневекового Запада, а какие - для Запада эпохи Возрождения. Почему?

· человек - царь всех животных

· одна только добродетель делает душу счастливой

· совершенная полнота благ делает человека счастливым

· стать несчастным можно только через порок своей души

· насколько благородство влечет душу к небу, настолько же тянут ее вниз бремя плоти и земные приманки

· человек - творец самого себя

· человек - венец творения


ТЕКСТЫ ДЛЯ АНАЛИЗА

Текст № 1

Как рассматривал Г. Риккерт взаимоотношения между При­родой и Культурой, науками о природе и науками о культуре, и какую роль отводил понятию ценности в развитии человеческой культуры?

Слова "природа" и "культура" далеко не однозначны, в особенности же понятие природы может быть точнее опреде­лено лишь через понятие, которому его в данном случае проти­вополагают. Мы лучше всего избегнем кажущейся произвольности в употреблении слова "природа", если будем придерживаться вна­чале первоначального его значения. Продукты природы — то, что свободно произрастает из земли. Продукты же культуры произ­водит поле, которое человек раньше вспахал и засеял. Следова­тельно, природа есть совокупность всего того, что возникло само со­бой, само родилось и предоставлено собственному росту. Противопо­ложностью природе в этом смысле является культура, как то, что или непосредственно создано человеком, действующим сообраз­но оцененным им целям, или, если оно уже существовало раньше, по крайней мере, сознательно взлелеяно им ради связанной с ним ценности.

Как бы широко мы ни понимали эту противоположность, сущ­ность ее всегда останется неизменной: во всех явлениях культуры мы всегда найдем воплощение какой-нибудь признанной человеком цен­ности, ради которой эти явления или созданы или, если они уже су­ществовали раньше, взлелеяны человеком; и наоборот, все, что воз­никло и выросло само по себе, может быть рассматриваемо вне вся­кого отношения к ценностям, а если оно и на самом деле есть не что иное, как природа, то и должно быть рассматриваемо таким образом. В объектах культуры, следовательно, заложены ценности. Мы назо­вем их поэтому благами, для того чтобы таким образом отличить их как ценные части действительности от самих ценностей как таковых, не представляющих собой действительности и от которых мы здесь можем отвлечься. Явления природы мыслятся не как блага, а вне свя­зи с ценностями, и если поэтому от объекта культуры отнять всякую ценность, то он точно так же станет частью простой природы. Благо­даря такому либо наличному, либо отсутствующему отнесению к цен­ностям мы можем с уверенностью различать два рода объектов, и мы уже потому имеем право делать это, что всякое явление культуры, ес­ли отвлечься от заложенной в нем ценности, необходимо может быть рассмотрено, как стоящее также в связи с природой и, стало быть, как составляющее часть природы.

Что же касается рода ценности, превращающей части действитель­ности в объекты культуры и выделяющей их этим самым из природы, то мы должны сказать следующее: о ценностях нельзя говорить, что они существуют или не существуют, но только, что они значат или не имеют значимости. Культурная ценность или фактически признается общезначимой, или же ее значимость и тем самым более чем чисто индивидуальное значение объектов, с которыми она связана, посту­лируется, по крайней мере, хоть одним культурным человеком. При этом, если иметь в виду культуру в высшем смысле этого слова, речь здесь должна идти не об объектах простого желания, но о благах, к оценке которых или к работе над которыми мы чувствуем себя более или менее нравственно обязанными в интересах того общественного целого, в котором мы живем, или по какому-либо другому основа­нию. Этим самым мы отделяем объекты культуры как от того, что оценивается и желается только инстинктивно, так и от того, что име­ет ценность блага, если и не на основании одного только инстинкта, то благодаря прихотям настроения.

Легко показать, что эта противоположность природы и культуры, поскольку дело касается различия обеих групп объектов, действи­тельно лежит в основе деления наук. Религия, церковь, право, госу­дарство, нравственность, наука, язык, литература, искусство, хозяйст­во, а также необходимые для его функционирования технические средства являются, во всяком случае на определенной ступени своего развития, объектами культуры или культурными благами в том смыс­ле, что связанная с ними ценность или признается значимой всеми членами общества, или ее признание предполагается; поэтому, рас­ширивши еще наше понятие культуры настолько, чтобы в него могли войти также и начальные ступени культуры и стадии ее упадка, а кро­ме того, также и явления, благоприятствующие или препятствующие культуре, мы увидим, что оно охватывает собою все объекты науки о религии, юриспруденции, истории, филологии, политической эконо­мии и т.д., т.е. всех "наук о духе", за исключением психологии.

То обстоятельство, что мы причисляем к культуре также орудия производства сельского хозяйства, а также химические вспомогатель­ные средства, не может, конечно, служить аргументом против нашего понятия науки о культуре но, наоборот, оно показывает, что это выражение гораздо лучше подходит к не естественнонаучным дисцип­линам, чем термин "наука о духе". Хотя технические изобретения обыкновенно и совершаются при помощи естественных наук, но сами они не относятся к объектам естественнонаучного исследования; нельзя также поместить их в ряду наук о духе. Только в науке о куль­туре развитие их может найти свое место.

"Можно, конечно, сомневаться, куда относятся некоторые дисцип­лины, как география и этнография, но разрешение этого вопроса за­висит только от того, с какой точки зрения они рассматривают свои предметы, т.е. смотрят ли они на них как на чистую природу или ста­вят их в известное отношение к культурной жизни. Земная поверх­ность, сама по себе чистый продукт природы, приобретает как арена всякого культурного развития еще иной, помимо чисто естественно­научного, интерес; и дикие народы могут, с одной стороны, рассмат­риваться как "естественные народы", с другой же стороны, их можно изучать также с точки зрения того, насколько у них уже имеются "за­чатки" культуры.

Чтобы быть пригодным для разделения наук на две группы, наше понятие культуры должно, конечно, быть совершенно независимым от таких, например, противоположении, как противоположение "ис­тории культуры" политической истории. С одной стороны, со­гласно нашему определению, государство представляет собой куль­турное благо, подобно народному хозяйству или искусству, и в этом никто не сможет усмотреть произвольной терминологии. С другой же стороны, нельзя также безапелляционно отождествлять культур­ную жизнь с жизнью государственной. Ибо вся высшая культура развивается только в государстве, и потому, может быть, истори­ческое исследование и вправе ставить государственную жизнь на пер­вый план, — все же многое, как, напр., язык, искусство и наука, в своем развитии отчасти совершенно не зависят от государства; доста­точно только вспомнить о религии, чтобы сделалось ясно, насколько невозможно подчинить все культурные блага государственной жизни и соответственно этому все культурные ценности политическим.

Итак, будем придерживаться вполне совпадающего с общеприня­тым языком понятия культуры, т.е. будем понимать под культурой со­вокупность объектов, связанных с общезначимыми ценностями и ле­леемых ради этих ценностей, не придавая ему никакого более точного материального определения.

Текст № 2

В чем суть теорий X. Ортеги-и-Гассета о массовом обществе и массовой культуре, о современном искусстве и его дегуманизации, о некоем общем законе развития искусства?

Толпа — понятие количественное и визуальное: множество. Переведем его, не искажая, на язык социологии. И получим "массу". Общество всегда было подвижным единством меньшинства к массы. Меньшинство — совокупность лиц, выделенных особо; мас­са — не выделенных ничем. Речь, следовательно, идет не только и не столько о "рабочей массе". Масса — это средний человек. Таким образом, чисто количественное определение переходит в качествен­ное. Это совместное качество, ничейное и отчуждаемое, это человек к той мере, в какой он не отличается от остальных и повторяет об­щий тип. В сущности, чтобы ощутить массу как психологическую реаль­ность не требуется людских скопищ. По одному-единственному человеку можно определить, масса это или нет. Масса — всякий и каж­дый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, "как и все", и не только не удручен, но доволен своей соб­ственной неотличимостью.

Обычно, говоря об "избранном меньшинстве", передергивают смысл этого выражения, притворно забывая, что избранные — не те, кто кичливо ставит себя выше, но те, кто требует от себя больше, да­же если требование к себе непосильно. И, конечно, радикальнее все­го делить человечество на два. класса: на тех, кто требует от себя мно­гого и сам на себя взваливает тяготы и обязательства, и на тех, кто не требует ничего и для кого жить — это плыть по течению, оставаясь таким, какой ни на есть, и не силясь перерасти себя.

Таким образом, деление общества на массы и избранные меньшин­ства — типологическое и не совпадает ни с делением на социаль­ные классы, ни с их иерархией. Разумеется, высшему классу, когда он становится высшим и пока действительно остается им, легче выдвинуть человека "большой колесницы", чем низшему. Но в дейст­вительности внутри любого класса есть собственные массы и мень­шинства. Нам еще предстоит убедиться, что плебейство и гнет мас­сы даже в кругах традиционно элитарных — характерное свойство на­шего времени. Так интеллектуальная жизнь, казалось бы, взыска­тельная к мысли, становится триумфальной дорогой псевдоинтел­лигентов, не мыслящих, немыслимых и ни в каком виде неприемле­мых. Ничем не лучше останки "аристократии" как мужские, так и женские. И, напротив, в рабочей среде, которая прежде считалась эталоном "массы", не редкость сегодня встретить души высочайшего закала.

Масса — это посредственность, и, поверь она в свою одаренность, имел бы место не социальный сдвиг, а всего-навсего самообман. Осо­бенность нашего времени в том, что заурядные души, не обманы­ваясь насчет собственной заурядности, безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду. Как говорят амери­канцы, отличаться — неприлично. Масса сминает все непохожее, не­дюжинное, личностное и лучшее. Кто не такой, как все, кто думает не так, как все, рискует стать отверженным. И ясно, что "все" — это еще не все. Мир обычно был неоднородным единством массы и неза­висимых меньшинств. Сегодня весь мир становится массой. Такова жестокая реальность наших дней, и такой я вижу ее, не закрывая глаз на жестокость.

Славу и ответственность за выход широких масс на историческое поприще несет XIX век. Только так можно судить о нем беспристра­стно и справедливо. Что-то небывалое и неповторимое крылось в его климате, раз вызрел такой человеческий урожай. Не усвоив и не пе­реварив этого, смешно и легкомысленно отдавать предпочтение духу иных эпох. Вся история предстает гигантской лабораторией, где ста­вятся все мыслимые и немыслимые опыты, чтобы найти рецепт об­щественной жизни, наилучшей для культивации "человека". И, не прибегая к уверткам, следует признать данные опыта: человеческий посев в условиях либеральной демократии и технического прогрес­са — двух основных факторов — за столетие утроил людские ресур­сы Европы. Растущая цивилизация — не что иное, как жгучая проблема. Чем больше достижений, тем в большей они опасности. Чем лучше жизнь, тем она сложнее. Разумеется, с усложнением самих проблем усложняются и средства для их разрешения. Но каждое новое поколе­ние должно овладеть ими во всей полноте. И среди них, переходя к делу, выделю самое азбучное: чем цивилизация старше, тем больше прошлого за ее спиной и тем она опытнее. Но уже XIX век на­чал утрачивать "историческую культуру", хотя специалисты при этом и продвинули далеко вперед историческую науку. Этому небрежению он обязан своими характерными ошибками, которые сказались и на нас. В последней его трети обозначился — пока еще скрытно и подпочвенно — отход назад, откат к варварству, другими словами, к той скудоумной простоте, которая не знала прошлого или забыла его.

Оттого-то и большевизм и фашизм, две политические "новинки", возникшие в Европе и по соседству с ней, отчетливо представляют собой движение вспять. И не только по смыслу своих учений, сколько по тому, как допотопно, антиисторически ис­пользуют они свою долю истины. Типично массовые движения, воз­главляемые, как и следовало ждать, недалекими людьми старого об­разца, с короткой памятью и нехваткой исторического чутья. Я не обсуждаю вопроса, становиться или не становиться коммунис­том. И не оспариваю символ веры. Непостижимо и анахронично то, что коммунист 1917 года решается на революцию, которая внешне повторяет все прежние, не исправив ни единой ошибки. Поэтому происшедшее в России исторически невыразитель­но и не знаменует собой начало новой жизни. Напротив, это моно­тонный перепев общих мест любой революции. Общих настолько, что нет ни единого изречения, рожденного опытом революций, кото­рое применительно к русской не подтвердилось бы самым печальным образом. "Революция пожирает собственных детей"; "Революция на­чинается умеренными, совершается непримиримыми, завершается ре­ставрацией" и т.д., и т.п. К этим затасканным истинам можно добавить еще несколько не столь явных, но вполне доказуемых, например, такую: революция длится не дольше пятнадцати лет — активной жиз­ни одного поколения.

***

Новое искусство — это универсальный фактор. Вот уже двад­цать лет из двух сменяющихся поколений наиболее чуткие молодые люди в Париже, в Берлине, в Лондоне, в Нью-Йорке, Риме, Мадриде неожиданно для себя открыли, что традиционное искусство их совсем не интересует, более того, оно с неизбежностью их отталкивает. С этими молодыми людьми можно сделать одно из двух: расстрелять их или попробовать понять. Я решительным образом предпочел вторую возможность. И вскоре я заметил, что в них зарождается новое вос­приятие искусства, новое художественное чувство, характеризующее­ся совершенной чистотой, строгостью и рациональностью. Далекое от того, чтобы быть причудой, это чувство являет собой неизбежный и плодотворный результат всего предыдущего художественного раз­вития. Нечто капризное, необоснованное и в конечном счете бес­смысленное заключается, напротив, именно в попытках сопротив­ляться новому стилю и упорно цепляться за формы уже архаические, бессильные и бесплодные. В искусстве, как и в морали, должное не зависит от нашего произвола; остается подчиниться тому императиву, который диктует нам эпоха. В покорности такому велению време­ни — единственная для индивида возможность устоять; он потерпит поражение, если будет упрямо изготовлять еще одну оперу в вагнеровском стиле или натуралистический роман.

В искусстве любое повторение бессмысленно. Каждый историчес­ки возникающий стиль может породить определенное число различ­ных форм в пределах одного общего типа. Но проходит время, и не­когда великолепный родник иссякает. Это произошло, например, с романтически-натуралистическим романом и драмой. Наивное за­блуждение полагать, что бесплодность обоих жанров в наши дни про­истекает от отсутствия талантов. Просто наступила такая ситуация, что все возможные комбинации внутри этих жанров исчерпаны. По­этому можно считать удачей, что одновременно с подобным оскуде­нием нарождается новое восприятие, способствующее расцвету новых талантов.

Анализируя новый стиль, можно заметить в нем определенные вза­имосвязанные тенденции, а именно: 1) тенденцию к дегуманизации искусства; 2) тенденцию избегать живых форм; 3) стремление к тому, чтобы произведение искусства было лишь произведением искусства; 4) стремление понимать искусство как игру, и только; 5) тяготение к глубокой иронии; 6) тенденцию избегать всякой фальши и в этой связи тщательное исполнительское мастерство, наконец; 7) искусство, согласно мнению молодых художников, безусловно чуждо какой-ли­бо трансценденции.

Новые художники наложили табу на любые попытки привить ис­кусству "человеческое". "Человеческое", комплекс элементов, состав­ляющих наш привычный мир, предполагает иерархию трех уровней. Высший — это ранг личности, далее — живых существ и, наконец, неорганических вещей. Ну что же, вето нового искусства осуществля­ется с энергией, пропорциональной иерархической высоте предмета. Личность, будучи самым человеческим, отвергается новым искусст­вом решительнее всего. Это особенно ясно на примере музыки и по­эзии.

Жизнь — это одно. Поэзия — нечто другое, как теперь думают или по крайней мере чувствуют. Не будем смешивать эти две вещи. Поэт начинается там, где кончается человек. Судьба одного — идти своим "человеческим" путем; миссия другого — создавать несуществующее. Этим оправдывается ремесло поэта. Поэт умножает, расширяет мир, прибавляя к тому реальному, что уже существует само по себе, но­вый, ирреальный материк. Слово "автор" происходит от auctor — тот, кто расширяет. Римляне называли так полководца, который добывал для родины новую территорию. Ограничиваться воспроизведением реальности, бездумно удваивая ее, не имеет смысла. Миссия искусства — создавать ирреальные гори­зонты. Чтобы добиться этого, есть только один способ — отрицать нашу реальность, возвышаясь над нею. Быть художником — значит не принимать всерьез серьезных людей, каковыми являемся мы, когда не являемся художниками.

Текст № 3

В чем заключается общее культурологическое значение тартусско-московской школы, созданной Ю.М. Лотманом, и как он объ­яснял функционирование "семиотического механизма культуры"? Как расширительно толковал Ю.М. Лотман понятие "текста" с общекуль­турологической точки зрения?

Определения культуры многочисленны. Разница в семантическом наполнении понятия "культура" в разные исторические эпохи и у раз­личных ученых нашего времени не будет нас обескураживать, если мы вспомним, что значение этого термина производно от типа куль­туры: каждая исторически данная культура порождает определенную, присущую ей модель культуры. Поэтому сравнительное изучение се­мантики термина "культура" на протяжении веков — благодарный ма­териал для типологических построений.

Одновременно во всем многообразии определений можно выде­лить и нечто общее, видимо, отвечающее некоторым интуитивно приписываемым культуре, при любом истолковании термина, чертам. Укажем лишь на две из них. Во-первых, в основу всех определений положено убеждение, что культура имеет признаки. При ка­жущейся тривиальности этого утверждения оно наделено не лишен­ным значения содержанием: из него вытекает утверждение, что куль­тура никогда не представляет собой универсального множества, а лишь некоторое определенным образом организованное подмножество. Она никогда не включает в себя всё, образуя некоторую, осо­бым образом отгороженную сферу. Культура мыслится лишь как участок, замкнутая область на фоне не-культуры. Характер противо­поставления будет меняться: не-культура может представать как не­причастность к определенной религии, некоторому знанию, некото­рому типу жизни и поведения. Но всегда культура будет нуждаться в таком противопоставлении. При этом именно культура будет высту­пать как маркированный член оппозиции. Во-вторых, все многообра­зие отграничений культуры от не-культуры, по сути дела, сводится к одному: на фоне не-культуры культура выступает как знаковая система. В частности, будем ли мы говорить о таких признаках культуры, как "сделанность" (в антитезе "природности"), "условность" (в антитезе "естественности" и "безусловности"), способность кон­денсировать человеческий опыт (в отличие от природной первозданности) — во всех случаях мы имеем дело с разными аспектами знако­вой сущности культуры.

Показательно, что смена культур (в частности, в эпохи социальных катаклизмов) сопровождается обычно резким повышением семиотичности поведения (что может выражаться даже в изменении имен и названий), причем и борьба со старыми ритуалами может прини­мать сугубо ритуализованный характер. В то же время не только вве­дение новых форм поведения, но и усиление знаковости (символично­сти) старых форм может свидетельствовать об определенном измене­нии типа культуры.

Основная "работа" культуры, как мы постараемся показать, — в структурной организации окружающего человека мира. Культура — генератор структурности, и этим она создает вокруг человека соци­альную сферу, которая, подобно биосфере, делает возможной жизнь, правда, не органическую, а общественную.

Но для того чтобы выполнить эту роль, культура должна иметь внутри себя структурное "штампующее устройство". Его-то функцию и выполняет естественный язык. Именно он снабжает членов кол­лектива интуитивным чувством структурности, именно он своей очевидной системностью (по крайней мере, на низших уровнях), своим преображением "открытого" мира реалий в "закрытый" мир имен заставляет людей трактовать как структуры явления такого порядка, структурность которых, в лучшем случае, не является оче­видной. При этом оказывается, что в целом ряде случаев несуще­ственно, является ли то или иное смыслообразующее начало струк­турой в собственном значении. Достаточно, чтобы участники ком­муникации считали его структурой и пользовались им как структурой, для того, чтобы оно начало обнаруживать структуроподобные свойства. Понятно, как важно наличие в центре системы культуры такого мощного источника структурности, как язык.

Презумпция структурности, вырабатываемая в результате навыка языкового общения, оказывает мощное организующее воздействие на весь комплекс коммуникативных средств. Таким образом, вся сис­тема сохранения и передачи человеческого опыта строится как неко­торая концентрическая система, в центре которой расположены наи­более очевидные и последовательные (так сказать, наиболее струк­турные) структуры. Ближе к периферии располагаются образования, структурность которых не очевидна или не доказана, но которые, бу­дучи включены в общие знаково-коммуникативные ситуации, функционируют как структуры. Подобные квазист­руктуры занимают в человеческой культуре, видимо, очень большое место. Более того, именно определенная внутренняя неупорядочен­ность, не до конца организованность обеспечивают человеческой культуре и большую внутреннюю емкость, и динамизм, неизвестные более стройным системам.

Мы понимаем культуру как ненаследственн




Читайте также:
Личность ребенка как объект и субъект в образовательной технологии: В настоящее время в России идет становление новой системы образования, ориентированного на вхождение...
Как вы ведете себя при стрессе?: Вы можете самостоятельно управлять стрессом! Каждый из нас имеет право и возможность уменьшить его воздействие на нас...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (352)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.038 сек.)
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7