Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


Принцы Мэна, короли Новой Англии 19 страница




Женщинам это не грозило: почему‑то считалось, что им неприлично отлучаться во время сеанса. Поэтому они лучше себя вели, меньше пили прохладительных и иных напитков, но в остальном их поведение в машине было столь же предосудительно.

Весь тот вечер был для Гомера полон сюрпризов. Чего только люди не стерпят, чтобы себя потешить. Ладно бы не было других удовольствий, как в Сент‑Облаке. Вот уж точно охота пуще неволи. Сам он, правда, не очень‑то понимал, чего хорошего смотреть фильм из окна машины. Но может, в этом повинно его невежество?

Поразило его и самое чудо кинематографа. Сидят они вчетвером в машине, впереди, слева, справа нетерпеливые зрители сигналят гудками, светом фар. Где‑то рядом кого‑то вырвало из окна машины. Как вдруг какой‑то гигантский образ заполнил небо. Господи, это же чья‑то морда! Камера отъехала назад, точнее, дернулась в сторону, и явилась вся голова, наподобие лошадиной. Это был верблюд, но Гомер не только живого, но и нарисованного‑то никогда не видел. И он подумал, наверное, это лошадь‑мутант. Развитие эмбриона остановилось на этой уродливой стадии. Камера отъехала дальше. На чудовищном горбу восседал чернокожий всадник, голова которого почти до бровей замотана белым. Наверное, бинты! Свирепый черный кочевник‑араб потрясал устрашающим кривым мечом; потом стал бить им плашмя шагающего вразвалку верблюда; перейдя на галоп, верблюд поскакал по нескончаемым барханам и скоро вместе с всадником превратился в далекую точку на горизонте. И тут заиграла музыка! Гомер подпрыгнул. На огромном экране побежали слова, название фильма, имена актеров, выводимые на песке невидимой рукой.



– Что это? – спросил Гомер Уолли, имея в виду все – неизвестное животное, всадника, пустыню, титры, словом – все!

– Какой‑то бессловесный бедуин, – ответил Уолли. «Бедуин»? – мысленно повторил Гомер и спросил:

– Это такая лошадь?

– Какая лошадь? – в свою очередь спросила Дебра Петтигрю.

– Животное, – сказал Гомер, чувствуя, что попал впросак. Кенди повернулась и так ласково посмотрела на Гомера, что у него захолонуло сердце.

– Ты никогда не видел верблюда?! – воскликнул Уолли.

– Как по‑твоему, где он мог его увидеть? – напустилась на него Кенди.

– Я просто удивился, – оправдывался Уолли.

– Я и негров никогда не видел, – сказал Гомер. – Это ведь был негр на верблюде?

– Чернокожий бедуин, – ответил Уолли.

– Надо же, – протянула Дебра, она смотрела на Гомера с легким испугом, точно на инопланетянина, принадлежащего совсем другой форме жизни и почему‑то оказавшегося на Земле.

Наконец титры кончились. Черный бедуин исчез и больше ни разу не появился. Пустыня тоже исчезла, сыграв, наверное, какую‑то роль. Фильм был про пиратов. Два больших корабля палили друг в друга из пушек; смуглые мужчины с длинными нечесаными волосами в широченных штанах творили что‑то страшное с приятными на вид, прилично одетыми представителями сильного пола. Негров среди них не было. Бедуин на верблюде, подумал Гомер, наверное, какой‑то символ. Его знакомство с беллетристикой ограничивалось Чарльзом Диккенсом и Шарлоттой Бронте; и он не знал, как относиться к персонажам, которые берутся ниоткуда и неизвестно куда исчезают. А также к произведениям, смысла которых никак не ухватишь.

Пираты перенесли на свой мерзкий корабль сундук с монетами и прекрасную блондинку, потопили красивый корабль и поплыли дальше. Они дико веселились на палубе, пили, орали песни; насмехались над женщиной, глядя на нее со свирепым вожделением, но какая‑то незримая сила мешала им причинить ей более ощутимый вред. Бесчинствовали они целый час, убивая и калеча всех подряд, в том числе и друг друга. Женщину же не трогали, вероятно затем, чтобы было кого и дальше осыпать насмешками. А она горько сетовала на судьбу, так что Гомер даже прослезился.

Потом появился молодой человек, обожавший эту женщину. Он долго искал ее, переплыл океан, бегал по улицам горевших портов, ночевал в гнуснейших гостиницах – притонах разврата, который всегда оставался за кадром. Опустившийся на площадку туман оставил за кадром еще много эпизодов, как Гомер ни силился хоть что‑нибудь разглядеть. Его взгляд был буквально прикован к небу. Какой‑то частицей сознания он понимал, что Уолли и Кенди не очень‑то увлечены фильмом, они скоро съехали куда‑то вниз на переднем сиденье, лишь изредка на спинке сиденья появлялась рука Кенди. Дважды Гомер слышал, как она сказала: «Нет, Уолли», – один раз у нее в голосе прозвучала категоричность, какой Гомер ни разу еще не слыхал. Уолли смеялся, шептал что‑то, и в горле у него как будто что‑то булькало.

Краем глаза Гомер видел, что Дебра Петтигрю смотрит фильм безо всякого интереса. Изредка скосив на нее взгляд, он с недоумением отмечал, что глаза ее прикованы к нему, правда, в них нет теплоты, но нет и злости. События на небе развивались, а Дебра не переставала удивленно на него таращиться. Один раз она дотронулась до его руки, он подумал, что она хочет что‑то сказать, и вежливо повернулся к ней. Но она продолжала молча на него взирать, и он опять устремил взгляд к небу.

Спасаясь от тюремщиков, блондинка много раз запиралась у себя в каюте, но им неоднократно удавалось взломать дверь; казалось, они врываются к ней с единственной целью – доказать, что запоры для них не преграда. Ворвавшись, они привычно осыпали ее насмешками и уходили, а она опять запиралась.

– Мне кажется, я упустил что‑то важное, – провозгласил Гомер после первого часа.

Кенди на переднем сиденье села как следует и повернулась к Гомеру, лицо ее выражало искреннее участие, а волосы взлохмачены не хуже, чем у пиратов.

– Что упустил? – вымолвил, как во сне, Уолли. Во всяком случае, так показалось Гомеру.

– По‑моему, ты упустил меня, – прошептала Гомеру на ухо Дебра, придвинувшись к нему. – Забыл, что я сижу рядом.

Гомер непонимающе взглянул на нее. Хотел объяснить, что, видимо, из‑за тумана прозевал какой‑то важный поворот событий. Но не успел, Дебра поцеловала его – аккуратно, стараясь не увлажнить слюной его губы. Откинулась на спинку сиденья и улыбнулась.

– Теперь твоя очередь, – сказала она.

Как раз в этот миг Уолли открыл дверцу и побрызгал вокруг машины, напустив внутрь ядовитый смрад. Кенди, сам Уолли и даже Дебра закашлялись. Гомер же во все глаза глядел на Дебру, и постепенно до него стал доходить смысл киноплощадок под открытым небом.

Он осторожно поцеловал Дебру в маленький сухой ротик. Она ответила поцелуем. Он сел поближе к ней, она положила голову ему на плечо и одну руку на грудь. Он тоже положил ей на грудь руку, но она отвела ее. Значит, и тут ему пока не все ясно, и Гомер стал осторожно нащупывать правила игры. Поцеловал Дебру в шею – это ничего, можно; она сама прижалась лицом к его шее, и что‑то влажное дерзко лизнуло его (ее язык!). Гомер высунул свой в насыщенный химикалиями воздух, какой‑то миг взвешивал, что бы сделать, поцеловал Дебру в губы и попытался нежно просунуть язык к ней в рот – это было решительно отвергнуто; ее язык выставил нахала наружу, и зубы надежно преградили ему путь.

Ах вон что! – понял Гомер. Они играют в игру «можно – нельзя»: по животу гладить – пожалуйста, но груди касаться нельзя. На бедро положить руку можно, а на колено нет, руку тут же убрали.

Дебра обняла его и стала целовать, поцелуи были дружеские и нежные, и он почувствовал себя любимым щенком, во всяком случае, с ним она обращалась стократ лучше, чем со своими собаками.

– Нет! – вдруг сказала Кенди, да так громко, что Гомер с Деброй отскочили друг от друга.

Дебра рассмеялась и опять прильнула к нему.

Вывернув шею и закатив глаза, Гомер все‑таки умудрялся смотреть фильм. Влюбленный молодой красавец, обойдя полсвета, настиг‑таки возлюбленную, правда, уже в другом узилище. Она опять заперлась и теперь уже не пускала к себе своего воздыхателя. Он колотил в дверь, пытался ее взломать – ну просто досада берет.

Из окутанных туманом машин неслось: «Да брось ты ее!», «Я бы такую убил!» Гомер уразумел одно: насиловать ее никто не собрался. От смерти и секса ее берегла некая неосязаемая, как кейп‑кеннетский туман, сила; в кадиллаке тоже никто не искал острых ощущений – ограничивались ласками, какими оделяют домашних четвероногих любимцев.

Вот так же согревала Гомера любовь д‑ра Кедра и сестер Эдны и Анджелы. И когда фильм кончился, по его щекам текли слезы ему было хорошо с теми, у кого он теперь жил, но в ту пору жизни больше всех на свете он любил д‑ра Кедра, даже больше, чем Кенди. Очень о нем скучал, но в Сент‑Облако не вернулся бы ни за какие сокровища. Его слезы вызвали в машине переполох. Дебра подумала, что его так разволновал фильм.

– Нy не надо, не плачь, – успокаивала она его, обняв.

Кенди и Уолли, сидевшие на переднем сиденье, повернулись. Кенди погладила его по голове:

– Все хорошо, плачь. Я тоже иногда плачу в кино.

Даже Уолли был полон уважительного сочувствия.

– Знаешь, дружище, – сказал он, – мы понимаем, какой это для тебя шок.

Только вот как его больное сердце, думал при этом добряк Уолли. «Дорогой мальчик, – думала Кенди, – пожалуйста, не растравляй свое сердце». Она потянулась через спинку сиденья, прижалась щекой к щеке Гомера и поцеловала его куда‑то возле уха. И с удивлением почувствовала, как сладок этот дружеский поцелуй. Удивился и Гомер, поцелуй Кенди пробудил в нем сильное неведомое дотоле чувство, абсолютно не похожее на то, что он ощущал, когда Дебра осыпала его сухими мелкими поцелуями. Это чувство грянуло как гром среди ясного неба, и, глядя на доброе, красивое честное лицо Уолли, Гомер понял, у этого чувства нет будущего. Так вот что такое любовь, вот как она приходит, ей все равно, есть ли надежда. Как тот чернокожий кочевник, ни с того ни с сего вторгшийся в фильм о пиратах.

«Я и есть этот чернокожий кочевник на верблюде, – подумал сирота Гомер Бур. – Как Уолли его назвал?»

Позже проводив Дебру домой и едва не став жертвой ее свирепых собак, он спросил об этом Уолли. Он сидел теперь тоже на переднем сиденье у правой дверцы.

– Бедуин, – ответил Уолли.

«Бедуин – это я» – подумал Гомер. Кенди скоро заснула и привалилась к плечу Уолли, но она мешала его движениям, и он осторожно подвинул ее к Гомеру. И всю дорогу до Сердечной Бухты ее голова покоилась на его плече, а волосы нежно касались лица. Когда они подъехали к омаровому царству Рея, Уолли остановил машину и, шепнув: «Эй, спящая красавица!» – поцеловал ее в губы. Кенди проснулась, выпрямилась, какую‑то долю секунды не могла понять, где она; взглянула укоризненно на Уолли, на Гомера, как бы недоумевая, кто из них поцеловал ее.

– Все в порядке, – сказал Уолли. – Ты дома.

Дома, подумал Гомер, у Бедуина, пришедшего из ниоткуда и ушедшего в никуда, дома нет нигде…

 

* * *

 

Тем же летом в августе еще один бедуин покинул место, бывшее с рождения его домом. Его новым местом жительства стал маленький прибрежный городок Бутбей; сюда недавно переехали молодой аптекарь с женой и сразу же отдались служению обществу. У д‑ра Кедра эта пара вызывала сомнения, но он опасался, выдержит ли Кудри Дей еще одну зиму в Сент‑Облаке. Конец лета – последний срок появления бездетных родителей, желающих взять сироту. Хорошая погода держится только первые дни осени, а оптимизм Кудри был уже на исходе, он так и не примирился с отъездом Гомера; верил, что Гомер коварством переманил красивую молодую пару, которую судьба уготовила для него.

Аптекарь и его жена не были красивой парой. Люди не злые и вполне состоятельные, они не верили в возможность изящной, беззаботной жизни. Своего положения они достигли ценой борьбы и неусыпных трудов. По их понятию, помогать ближнему – значит учить его бороться с судьбой. Им нужен был сирота постарше, чтобы он после школы два‑три часа помогал в аптеке.

Своих детей у них никогда не было – в этом они видели промысел Божий; Бог назначил им взять сироту, воспитать в нем самостоятельность и чувство ответственности; старания его будут вознаграждены – они завещают ему аптеку. А он им будет опорой в старости, по всей видимости, вожделенной. Обладая практической сметкой, они были вместе и добрые христиане, но все же не без роптания описывали неудачные попытки родить ребенка. Ведя с ними переписку, д‑р Кедр надеялся, что ему удастся склонить их не менять Кудри имя: в таком возрасте имя уже срастается с человеком. Но когда он увидел эту чету, надежды его рухнули; молодой аптекарь был лыс, голова как колено, д‑р Кедр даже подумал, уж не облысел ли он, испробовав на себе патентованное средство для укрепления волос, а у жены были длинные, прямые, как солома, патлы. Будущие родители Кудри Дея были потрясены его буйной кудрявой шевелюрой. И д‑р Кедр подумал, не станет ли их первой семейной прогулкой визит в парикмахерскую.

Кудри отнесся к ним с таким же энтузиазмом, с каким они к его имени, но он отчаянно хотел расстаться с Сент‑Облаком. Кедр видел, мальчик все еще лелеет мечту об излучающих сияние родителях, чей вид был бы отблеском иной, сказочной жизни, словом, о вторых Уолли и Кенди. О простенькой чете из Бутбея Кудри сказал: «А они ничего, по‑моему, они хорошие. И Бутбей на побережье. Я наверняка полюблю океан».

Кедр не стал говорить мальчику, что аптекарь и его жена вряд ли любят кататься на лодках, загорать и ловить рыбу в открытом море (он подозревал, что, по их мнению, все водные забавы – пустая трата времени, которую могут себе позволить только праздные туристы, впрочем, д‑р Кедр и сам так считал). Что летом их аптека открыта всю светлую часть суток и что эти трудолюбивые пчелки ни на минуту не покидают прилавка, торгуя кремами для загара и гордясь собственной, бледной круглый год кожей.

– Нельзя быть таким привередливым, Уилбур, – сказала сестра Эдна. – Аптека не так уж и плоха. Если мальчик простынет, не надо куда‑то бежать за лекарством и микстурой от кашля.

– Он всегда останется для меня Кудри, – сказала с вызовом сестра Анджела.

Страшнее другое, думал Кедр. Он всегда останется Кудри для самого себя. И все‑таки д‑р Кедр его отпустил: ему давно пора сказать «прости» Сент‑Облаку. Это была главная причина.

Фамилия четы была Ринфрет; Кудри они назвали Роем. Так вот Рой «Кудри» Ринфрет и стал жителем городка Бутбей. Аптека Ринфретов была на берегу бухты, но сами они жили в нескольких милях от побережья, так что океана из дома не было видно. «Но морем на нашей улице пахнет, – с гордостью сказала миссис Ринфрет. – Подует восточный ветер, и сразу чувствуешь, что океан рядом».

Но только не с носом Кудри, думал Кедр. Нос у него вечно течет. Запахов он, наверное, совсем не чувствует.

И вот одним вечером в конце августа 194… года д‑р Кедр объявил мальчикам:

– Давайте порадуемся за Кудри Дея! Кудри Дей нашел семью» – продолжал он, стараясь не обращать внимания на всхлипывания Давида Копперфильда. – Спокойной ночи, Кудри!

– Спокойной ночи, Кудди, – плакал юный Копперфильд.

Получив письмо, в котором д‑р Кедр подробно описывал усыновление Кудри Дея, Гомер дважды прочитал его ночью при свете луны, льющемся в комнату Уолли, который давно крепко спал.

Аптекарь! Новость расстроила его, и он поделился ею с Кенди и Уолли. Они сидели вечером на пирсе Рея Кендела и бросали в воду ракушки береговичков. Ракушки мелодично булькали, а Гомер все говорил и говорил. Он рассказывал о вечернем благословении доктора, о его неизменных словах: «Давайте порадуемся за Лужка, за Кудри…» – и о многом другом; пытался объяснить, что чувствуешь, слыша «принцы Мэна, короли Новой Англии!»

– Мне принцы казались похожими на тебя, – повернулся он к Уолли.

Кенди вспомнила, что д‑р Кедр ей тоже сказал эти слова.

– Только я их не поняла, – прибавила она. – Подумала, что это с его стороны любезность. Но что она значит, не поняла.

– Я и сейчас не понимаю, – сказал Уолли. – То есть то, как ты воображал себе принцев; каждый, наверное, воображал по‑своему.

Для Уолли было загадкой, как эти слова д‑ра Кедра могли хоть в чьей‑то фантазии родить образ человека, похожего на него.

– По‑моему, в них есть легкая насмешка, – сказала Кенди. – Представить себе не могу, что он вкладывает в эти слова.

– Да, – согласился Уолли, – в них и правда есть что‑то ироническое.

– Может, и есть, – сказал Гомер. – Может, он говорит их не столько для сирот, сколько для себя.

И он рассказал им про Мелони, не все, конечно. Тяжело вздохнув, поведал историю Фаззи Бука; бесподобно изобразил, как шумел дыхательный аппарат Фаззи; они так смеялись, что заглушили бульканье очередной ракушки, не подозревая о печальном конце, Пока Гомер не дошел до него. «Фаззи нашел семью, спокойной ночи, Фаззи», – закончил он потухшим голосом свой рассказ.

Все трое молчали, даже ракушки перестали булькать, только вода тихонько плескалась о сваи пирса; мерно покачивались яхты, стоявшие у причала, изредка натягивался и выскакивал из воды канат, с него звонко падали капли в воду; если же напрягались толстые канаты, раздавался звук, похожий на скрежетание зубов.

– Кудри Дею я первому делал обрезание, – сказал Гомер, меняя тему. – Конечно, доктор Кедр был рядом. Простая операция, ничего сложного.

Уолли почувствовал, как его пенис шевельнулся и вылез на дюйм, словно улитка из раковины. Кенди ощутила в своем чреве легкий спазм и перестала качать ногами – они сидели на пирсе, свесивши ноги. Кенди подтянула колени к подбородку и обняла их.

– Кудри был мой первый опыт, и я обрезал его немного криво, – признался Гомер.

– Давайте съездим в Бутбей, навестим его, – предложил Уолли.

«Что мы там увидим?» – подумала Кенди и тихо проговорила:

– Он опять расстроится, описает кадиллак и будет говорить, что он лучше всех.

– По‑моему, не надо туда ездить, – сказал Гомер.

Вернувшись с Уолли в «Океанские дали», он написал д‑ру Кедру длинное письмо, какого еще ни разу не писал. Попытался объяснить, что такое кино под открытым небом, но рассказ свелся к критике фильма, и он его быстренько закруглил.

Может, написать про Эрба Фаулера с его бесчисленными презервативами (презервативы д‑р Кедр одобряет, но Эрба Фаулера он бы не одобрил)? Может рассказать, почему люди любят смотреть кино из автомобилей? Не для того ли, чтобы довести себя и подружку до любовной горячки, которую нельзя завершить соответствующим актом? (Д‑ру Кедру это, конечно, совсем не понравится.) Или написать про Грейс Линч, как она вела себя, что сказала и как его потянуло к ней? Или о том, что он начинает влюбляться в Кенди, а может, уже влюбился (хотя это категорически запрещено)? А как написать д‑ру Кедру, что он очень о нем скучает, ведь это значило бы, что он хочет вернуться?! И он завершил письмо в своей обычной манере – туманно. Последние слова были: «Я помню, как вы поцеловали меня. Я тогда не спал».

«Да, – думал д‑р Кедр, отдыхая в провизорской. – Я тоже это помню. Почему я больше ни разу не поцеловал его? Почему? В других местах на земле, оказывается, есть кино под открытым небом».

 

* * *

 

Перед ежегодным собранием попечительского совета д‑р Кедр всегда подольше дышал эфиром. Он никогда не понимал, кому нужен этот совет, особенно его раздражали всевозможные опросы. В прежние времена в Мэне был штатный совет инспекторов здравоохранения; они никогда не задавали никаких вопросов, ни во что не вмешивались. А попечительскому совету надо знать все. В этом году к тому же в совет ввели двух новых членов, которые еще не видели приюта, и потому было решено провести очередное заседание в Сент‑Облаке, хотя обычно попечители встречались в Портленде. Новые члены совета высказали желание посетить приют, остальные согласились, что и им не мешало бы в кои‑то веки побывать там.

Было прекрасное августовское утро, в воздухе уже чувствовалась освежающая прохлада сентября, теснившая влажную июльскую жару, которая еще давала о себе знать; но Кедра в это утро раздражало все.

– Я не совсем понимаю, что такое кино под открытым небом, – сердито сказал он сестре Анджеле. – Гомер никогда ничего толком не напишет.

– Да, не пишет, – удрученно согласилась сестра Анджела, снова и снова перечитывая письмо.

– А куда они девают машины, когда смотрят фильм? – спросила сестра Эдна.

– Не знаю, – ответил д‑р Кедр. – Но думаю, если вы приехали смотреть кино под открытым небом, значит, будете смотреть из машины.

– Как это из машины, Уилбур? – удивилась сестра Эдна.

– Чего не знаю, того не знаю! – отрезал д‑р Кедр.

– Вы сегодня встали не с той ноги, – заметила сестра Анджела.

– Не понимаю все‑таки, зачем смотреть кино из машины? – мучилась любопытством сестра Эдна.

– Не могу и на этот вопрос ответить, – устало проворчал д‑р Кедр.

К сожалению, у него был усталый, раздраженный вид и на заседании совета. И сестре Анджеле пришлось напомнить ему, что интересы приюта превыше всего: ей бы не хотелось, чтобы он с кем‑то поссорился. Два новых члена совета так и рвались в бой, желая показать, что они уже во все досконально вникли. И у д‑ра Кедра глаза метали молнии, как в тот день, когда, вернувшись в приют с многострадальной Кларой, он обнаружил, что Гомер бросил на произвол судьбы предыдущего кадавра.

Миссис Гудхолл ввели в совет благодаря особой напористости ее характера – она умела, как никто, собирать пожертвования. Когда‑то она была замужем за протестантским миссионером, покончившим с собой в Японии; и, вернувшись в родной штат Мэн, она решила направить энергию на дело, которое поддается; Япония, как показал опыт, не поддавалась. Зато в Мэне «поддающихся» дел хоть отбавляй. Она считала, что Мэну не хватает одного – четкой организации. По ее мнению, прежде всего необходимо вливание свежей крови. От этой фразы, заметила сестра Анджела, д‑р Кедр побледнел, как будто его собственная кровь из него вытекла.

– Не очень удачное выражение в разговоре с теми, кто работает в больнице, – взорвался д‑р Кедр, услыхав эту фразу в третий или четвертый раз.

Но это не обескуражило нового члена совета.

Миссис Гудхолл кисло похвалила строгий порядок в заведении д‑ра Кедра, долгие годы его существования. И отдала должное стараниям д‑ра Кедра и его помощниц. Но было бы хорошо, продолжала она, ввести в штат помощника, «молодого ординатора, добросовестного труженика, знакомого с новыми идеями в акушерстве: приюту необходим прилив новых сил».

– Я в курсе всех новых идей, – сказал д‑р Кедр. – И вполне справляюсь с количеством рождающихся младенцев.

– Прекрасно. А что вы скажете насчет помощника по административной части? – предложила миссис Гудхолл. – Пусть медицина останется в вашем ведении. Я имею в виду человека, которому не чужды новые процедуры усыновления. Он мог бы вести переписку, проводить собеседования.

– Мне не хватает одного – хорошей пишущей машинки, – твердо заявил д‑р Кедр. – Пожалуйста, пришлите мне новую машинку. А помощника поберегите для тех, из кого песок сыплется.

Еще один новый член совета оказался психоаналитиком. Психотерапия была для него новым делом, но и в штате Мэн психиатрия в 194… году была новшеством. Звали его Гингрич; даже с малознакомым человеком он разговаривал так, как будто точно знал, какая забота его гложет. Он не сомневался, всех непременно что‑то гложет. Если он угадывал что, удивив вас своей проницательностью, он таинственным шепотом прибавлял, что это не все, у вас в подсознании сидит еще что‑то, хотя вы можете об этом не подозревать. Вот как бы он истолковал фильм, начинающийся с бедуина верхом на верблюде: пленница пиратов во власти неосознанного желания выйти замуж, хотя судя по ее поступкам, ею руководит единственно влечение к свободе. Понимающий взгляд Гингрича, его сладкая улыбка с первой встречи обещали вам его сочувствие и поддержку, чего, возможно, вы не заслуживаете; мягкой, вкрадчивой речью он как бы внушал вам, что все на свете гораздо сложнее и тоньше, чем вам по наивности кажется.

Остальные члены попечительского совета, ровесники д‑ра Кедра, были явно запуганы этой парой: мужчиной, изъясняющимся только шепотом, и женщиной, голос которой подобен иерихонской трубе. Вдвоем они были несокрушимы; к работе в попечительском совете они отнеслись не как к чему‑то для себя новому (приют, жизнь сирот), а как к возможности верховодить.

«О Господи», – вздыхала сестра Эдна.

«Кажется, не миновать беды, как будто у нас и без того их мало», – думала сестра Анджела. Вообще‑то ничего плохого в предложении миссис Гудхолл не было. Но она понимала, Уилбур Кедр боится связать себя по рукам и ногам. Как мог он взять помощника, не зная его убеждений? Ведь это поставит под угрозу одну из «работ» приютской больницы.

– Доктор Кедр, – вкрадчивым шепотом начал д‑р Гингрич, – конечно же, никто не думает, что из вас сыплется песок.

– Я сам так иногда думаю, – отрезал д‑р Кедр. – И вам так думать не возбраняется.

– Только представить себе, какая на ваших плечах ноша, – шептал сострадательно д‑р Гингрич. – Человек, который столько тянет, вправе рассчитывать на максимальную помощь.

– Человек, который столько тянет, должен сам справляться со своими обязанностями, – сказал д‑р Кедр.

– На вас слишком тяжкое бремя. Нет ничего удивительного, что вы не хотите ни с кем делиться даже малой толикой обязанностей.

– Мне больше нужна пишущая машинка, чем помощник, – сказал Уилбур Кедр, зажмурился, и в глазах у него поплыли вперебежку звезды – эфирные и небесные. Он провел по лицу ладонью и увидел, что миссис Гудхолл что‑то записывает в угрожающе толстый блокнот.

– Теперь давайте посмотрим, – громовым голосом произнесла она в противовес мягчайшему д‑ра Гингрича. – Вам ведь за семьдесят. А если точнее?

– За семьдесят, – эхом откликнулся Кедр.

– А сколько миссис Гроган? – спросила миссис Гудхолл, как будто той не было в комнате или она по дряхлости лет сама не могла ответить.

– Мне шестьдесят два, – воинственно ответила миссис Гроган, – и я свежа, как огурчик!

– Никто в этом не сомневается, – пропел мистер Гингрич.

– А сестре Анджеле? – Миссис Гудхолл вела допрос, ни на кого не глядя, вперив взор в свой блокнот.

– Мне пятьдесят восемь, – с достоинством сказала сестра Анджела.

– Анджела у нас крепка, как буйвол, – уточнила миссис Гроган.

– Мы в этом не сомневаемся, – ласково улыбнулся д‑р Гингрич.

– А мне пятьдесят пять или пятьдесят шесть, – поспешила сказать сестра Эдна, не дожидаясь вопроса.

– Значит, вы не знаете точно, сколько вам лет? – сочувственно спросил д‑р Гингрич.

– Послушайте, – вмешался д‑р Кедр. – Конечно, мы все здесь выжившие из ума старики, ничего не помним, путаем возраст и так далее. Но взгляните на себя! – обратился он к миссис Гудхолл.

Та сразу же подняла голову. – Вы ведь тоже не надеетесь на свою память, записываете в блокнот каждое слово.

– Я записываю, чтобы иметь общую картину того, что здесь происходит, – невозмутимо проговорила она.

– Тогда вам лучше послушать меня, – сказал д‑р Кедр. – Я работаю здесь столько лет, что у меня в голове общая картина давно сложилась.

– Ясно как день, вы здесь делаете замечательные вещи! – повернулся к Кедру д‑р Гингрич. – Но ясно также, что все вы несете слишком большое бремя.

В его словах прозвучало такое сочувствие, что д‑ру Кедру показалось, будто его намылили нежнейшей детской губкой, и он возблагодарил Бога, что д‑р Гингрич не сидит рядом, а то ведь, пожалуй, и по головке погладит – такие любят дополнить словесное участие физическим прикосновением.

Сестра Эдна, которая не обладала даром прозрения, несмотря на возраст, не знала, что такое приливы, и не верила ни в чох, ни в дурные приметы, вдруг почувствовала, как из самого ее нутра поднимается доселе неведомая мощная жажда насилия. Она смотрела на миссис Гудхолл с такой ненавистью, какой не питала ни к одному живому существу. «О Господи, – думала она, – вот он, враг!»

Сказав, что ей нездоровится, она поспешно вышла из кабинета сестры Анджелы, и только юный Давид Копперфильд был свидетелем ее слез. Он все еще оплакивал отъезд Кудри Дея и, увидев ее в душе мальчиков, заботливо спросил:

– Что с тобой, Медна?

– Не волнуйся, Давид, все в порядке, – ответила сестра Эдна. Но это было не так. «Я вижу конец», – думала она с незнакомой ей болью.

Кедр тоже видел. Кто‑то должен сменить его, и очень скоро. Он взглянул на свой график: завтра два аборта, до конца недели намечаются еще три. И наверняка свалятся на голову незапланированные.

Пришлют молодого врача. Он все это прекратит. Что же тогда будет? Беспокойство не покидало его; но тут в самое время подоспела новая машинка, ведь она была существенной частью его обширного замысла, главным действующим лицом которого был Фаззи Бук.

«Большое спасибо за новую пишущую машинку», – писал он попечителям. Она приехала как раз вовремя, потому что старая (если они помнят, он хотел бы ее у себя оставить) совсем развалилась. Это было не совсем так, д‑р Кедр сменил на ней шрифт, и теперь у нее был совсем другой почерк.




Читайте также:
Почему люди поддаются рекламе?: Только не надо искать ответы в качестве или количестве рекламы...
Как распознать напряжение: Говоря о мышечном напряжении, мы в первую очередь имеем в виду мускулы, прикрепленные к костям ...
Личность ребенка как объект и субъект в образовательной технологии: В настоящее время в России идет становление новой системы образования, ориентированного на вхождение...
Как вы ведете себя при стрессе?: Вы можете самостоятельно управлять стрессом! Каждый из нас имеет право и возможность уменьшить его воздействие на нас...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (306)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.038 сек.)