Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


На крыше не должно быть больше шести человек одновременно. 5 страница




Война, бывшая уже на пороге, в Сент‑Облаке ничем не давала о себе знать. Привычное и новое уравнивалось чехардой дел и забот. Беременности кончались абортами или родами. Сироты уезжали к приемным родителям или томились в ожидании. Во время бесснежных декабрьских холодов древесная пыль канувшей в лету лесопильни вилась в воздухе, ела глаза, раздражала нос, горло; но выпадал снег, и пыль оседала на землю. В оттепель наслоения тончайших опилок попахивали влажной шерстью; налетал ветер, подхватывал слегка подсохшую пыль и рассеивал ее поверх оставшегося кое‑где снега. И опять слезятся глаза, текут носы и, сколько ни кашляй, свербит в горле.

– Давайте порадуемся за Дымку, – сообщил в очередной раз д‑р Кедр в спальне мальчиков. – Дымка нашел семью. Спокойной ночи, Дымка.

– Шпокойной ночи, Дымка, – прошепелявил Давид Копперфильд.

– Ночи, ночи! – громко кричал Стирфорт.

«Спокойной ночи, маленький обжора, – думала сестра Анджела. – Кто бы ни были твои новые родители, придется им запирать от тебя холодильник».

Декабрьским утром у того самого окна, где когда‑то сидела Мелони и (молча или комментируя) наблюдала за ходом событии приютской жизни, сидела Мэри Агнес Корк и смотрела, как поднимаются в гору со станции по виду небеременные женщины.



По голому склону холма, где не так давно воображение Уолли насадило молодой яблоневый сад, юный Копперфильд тащил вверх по первому, еще мокрому снегу картонную коробку из‑под гигиенических пакетов; их в ней было четыреста, Копперфильд это знал, потому что сам ее распаковывал; в коробке сидел юный Стирфорт. Дотащив коробку почти до верха, Давид Копперфильд осознал ошибочность своей затеи. Во‑первых, нелегко тащить в гору Стирфорта, а во‑вторых, под его тяжестью и из‑за мокрого снега дно у коробки размякло. Даже если он втащит ее наверх, можно ли съехать на ней, как на санках?

– Ночи, ночи, Дымка, – распевал в коробке Стирфорт.

– Молчи, дурак, – крикнул ему Копперфильд.

Д‑р Кедр очень устал. И пошел отдохнуть в провизорской. Хмурый зимний свет окрашивал белые стены в серые тона. И на какой‑то миг Кедр потерял представление, что сейчас – день или вечер, осень или зима. «Отныне, – решил он, – каждое мое действие должно быть взвешенно и целенаправленно. Нельзя попусту тратить время. У меня его нет».

Мысленным взором, затуманенным парами эфира, он вдруг увидел в зеркале‑расширителе шейку матки. Большой и указательный пальцы привычно держали расширитель открытым; чья же это шейка матки? На запястье у него легчайший завиток. Такой светлый, почти сливается с его бледной кожей. Д‑р Кедр тряхнул рукой, и завиток поплыл в воздухе. Оглушенный эфиром, он левой рукой попытался поймать его. Так ведь это ее шейка матки! Как же ее звали?

– Такое игрушечное имя, – громко сказал д‑р Кедр. «Кенди!» – вспомнил он. И засмеялся.

Сестра Эдна, проходя мимо провизорской, задержала дыхание и прислушалась к смеху. И хотя она задержала дыхание, ее старые глаза заслезились от эфира. Да еще эта пыль. Да еще сироты – от них тоже нет‑нет и набегут на глаза слезы.

Она приоткрыла входную дверь, чтобы проветрить коридор. И увидела, как по склону холма съезжает вниз большая картонная коробка из‑под стерильных пакетов. Что же в ней сейчас? Что‑то очень тяжелое. Коробка едет медленно, толчками. То затормозит на голой земле, то споткнется о камень, свернет в сторону и опять скользит вниз. Первым из нее вывалился Стирфорт, она сразу узнала его по слишком большим варежкам и лыжной шапочке, которая вечно съезжала ему на глаза. Он немного проехался вниз рядом с коробкой, но на плоском месте остановился, встал и полез. Вверх за варежкой, которую потерял по дороге.

Вторым из коробки вылетел, конечно, Давид Копперфильд, он катился вниз, крепко сжимая в руках большой кусок намокшего картона, который разваливался на глазах.

– Шволочь! – крикнул Копперфильд. К счастью, из‑за шепелявости его ругательства звучали не так уж страшно.

– Закройте двери! – крикнул д‑р Кедр.

– Здесь надо немного проветрить, – не без задней мысли ответила Эдна.

– А я было подумал, вы хотите заморозить неродившихся младенцев.

«Может, именно это очень скоро случится со всеми нами», – подумала сестра Эдна, не переставая гадать, что им сулит будущее.

Тяжелый надувной матрас, на котором так любил плавать Сениор Уортингтон, под порывами декабрьского ветра метался от одной стенки плавательного бассейна к другой, обламывая ледяные корки, нарастающие по его краям. Олив и Гомер еще в начале осени спустили в бассейне треть воды, чтобы из‑за дождей и таяния снега вода не переливалась через край.

Крепчавшему холоду никак не удавалось усмирить матрас, и он, подобно коню, сбросившему всадника, продолжал носиться по бассейну, подгоняемый ветром. Олив изо дня в день смотрела на него в кухонное окно; и Гомер ждал, когда же она решится наконец от него избавиться.

В начале декабря Кенди на выходные ожидали домой. Гомер был в смятении. Что делать? Как увидеться? Позвонить? Пятница тяжелый день, в такие дни трудно принимать решения. Он отправился в школу пораньше, хотел до урока попросить у мистера Гуда тушку кролика в собственное распоряжение. А если нельзя, пусть пересадит его на другое место. Баки ухитрился искромсать внутренности кролика до неузнаваемости, и все его разговоры вертелись вокруг одной темы – органов размножения. От этого идиота можно было сойти с ума. Услыхав, что у некоторых сумчатых два влагалища, он пришел в невыразимый восторг.

– Представляешь, у них этого два! – толкнул он Гомера

– Точно, – кивнул Гомер.

– Ты что, не понял? – Баки еще сильнее толкнул его. – Представь, что ты опоссум. Ведь ты мог бы с другом трахать свою опоссумиху.

– Зачем это мне? – удивился Гомер.

– Нет, ты подумай, две дырки! – распалялся Баки. – Глупая ты башка!

– Сомневаюсь, что опоссумов это очень волнует.

– А я что говорю! Им‑то это зачем. Две дырки, и у кого – у опоссумов! Они же, кретины, в этом ничего не смыслят. Представь, что у девушки твоей мечты две дырки, а она не дает. От этого можно рехнуться.

– Девушки моей мечты, – повторил Гомер.

«Девушку моей мечты любят двое, – подумал он. – Вот от чего можно рехнуться».

Словом, в пятницу он отправился в школу пораньше. Хотел просить, чтобы его посадили с кем‑то другим. А лучше всего, дали бы другого кролика.

Когда он пришел, только что кончился урок географии. На доске все еще висела большая карта мира.

– Можно я на перемене посмотрю карту? – спросил Гомер учителя географии. – Я потом скатаю ее и отнесу на место.

И вот он первый раз смотрит на весь огромный земной шар, выглядевший на карте неправдоподобно плоским. Гомер скоро нашел штат Мэн – какой же он, оказывается, маленький! А вот и Южная Каролина; он долго разглядывал ее, как будто вдруг перед ним материализовалось местожительство Роза и других сезонников. Он столько слышал последнее время про Германию. Вот и она, ее гораздо легче найти на карте, чем Мэн. Но его поразили размеры Англии. Он так любил Диккенса, и в его воображении Англия была огромной страной.

Океан, который и с пирса Рея Кендела поражал беспредельностью, таким же выглядел и на карте, впрочем, как и все другие океаны. А вот Сент‑Облака, которое застило ему жизнь, на карте и вовсе не было. Он долго искал его в Мэне с помощью учительской лупы, как вдруг до него дошло, что урок биологии уже начался и ученики во главе с мистером Гудом удивленно таращатся на него.

– Ищешь своего кролика, Гомер? – пошутил мистер Гуд.

Класс так и грохнул, так всем понравилась шутка учителя. Гомер вздохнул: опять сегодня сидеть с помешавшимся на сексе Баки.

– А ты вот как на это взгляни, – шепнул ему Баки в конце урока. Будь у Дебры Петтигрю две дырки, может, до одной она бы тебя допустила. Видишь, какое преимущество!

Впрочем, в пятницу его опять мучила проблема, говоря языком Баки, двуутробности. Он провел вечер с Деброй. В Бате шел фильм с Фредом Астером, но в Бат ехать час туда, час обратно, да и что интересного в чечетке. Дебра несколько раз звала его с собой в танцевальный класс, но он только отшучивался. Если ей так нравится Фред Астер, ехала бы смотреть его фильм с кем‑нибудь из танцоров. На пляж тоже не поедешь, долго в машине не просидишь – холодно. Олив давала ему свой зеленый фургон, но все кругом поговаривали, что скоро введут ограничения на бензин, и тогда, надеялся Гомер, эти мучительные поездки с Деброй сами собой прекратятся.

И он повез Дебру в парк Кейп‑Кеннета. Залитое лунным светом, всеми забытое чертово колесо выглядело чем‑то средним между лесами стартовой площадки первого космического корабля и остовом доисторического животного. Гомер стал рассказывать ей историю про Роза с его ножом, но быстро понял, что Дебра в дурном настроении, нечего и бисер метать. Она хотела смотреть фильм с участием Фреда Астера. И они поехали наудачу в Кейп‑Кеннет, но автомобильная киноплощадка на зиму была закрыта. У обоих в памяти прокручивалась лента начинавшегося романа, но было это не с ними и не прошлым летом, а лет сто назад.

– Не понимаю, как можно не любить танцы, – сказала Дебра.

– Я тоже не понимаю, – ответил Гомер.

Когда он подвез Дебру к зимнему жилищу семейства Петтигрю, было еще не поздно. Свирепые псы, его летние знакомые, бросились им навстречу. К зиме они обросли густой шерстью, морды от разгоряченного дыхания посеребрил иней.

Третьего дня они обсуждали, не поехать ли на дачу Дебры, что на Питьевом озере, устроить маленький пикник; конечно, в доме холодно и придется сидеть в потемках, не то кто‑нибудь сообщит в полицию, что в дом залезли. И все‑таки было заманчиво провести вечер без посторонних глаз. (Только зачем? Дебра Петтигрю недоступна, имей она даже три матки.) Но в этот тоскливый вечер (тут еще эти псы, чье дыхание кристаллизовалось на левом ветровом стекле) о пикнике не могло быть и речи.

– А завтра что будем делать? – спросила, вздохнув, Дебра. Гомер наблюдал, как пес пытается отгрызть наружное зеркало.

– Я хотел в субботу позвонить Кенди. Она сегодня приехала из Кэмдена, – сказал Гомер. – Мы с ней всю осень не виделись. Уолли попросил меня развлечь ее, свозить куда‑нибудь.

– Ты с ней проведешь вечер без Уолли? – спросила Дебра.

– Точно, – кивнул Гомер.

Фургон был такой тупорылый, что псы доставали до ветрового стекла, не прыгая на капот. Один подцепил когтями «дворник» и со щелком согнул его, вряд ли он сможет теперь чистить стекло.

– Значит, ты проведешь с ней вечер наедине?

– Скорей всего, вместе с ее отцом. – Понятно, – сказала Дебра, выходя из машины. Какую‑то долю секунды она помедлила, пес с мордой добермана воспользовался этим, и в мгновение ока его передние лапы оказались в кабине, мощная грудь навалилась на сиденье, а опушенная инеем морда выросла, распустив слюни над рукояткой переключения скоростей. Но Дебра успела крепко схватить его за ухо и выволокла взвизгивающего пса из машины.

– Пока, – сказал Гомер, после того как захлопнулась дверца, и стер с набалдашника сразу же замерзшую собачью слюну.

Он дважды проехал мимо дома Кендела – никаких признаков, что Кенди дома. В пятницу она возвращалась домой поездом; в воскресение вечером Рей отвозил ее в школу на машине. «Завтра утром позвоню ей», – твердо решил Гомер.

Кенди сказала, что хочет посмотреть фильм с Фредом Астером. Гомер не возражал.

– Я тоже давно хочу посмотреть этот фильм, – сказал он. В конце концов, до Бата ехать не больше часа. Проезжая в Бате по мосту через реку Кеннебек, они увидели несколько больших кораблей. Одни были на плаву, другие пришвартованы в сухих доках. Верфи Бата тянулись вдоль всего берега, даже в воскресение оттуда доносился стук молотков и лязг металла. В кинотеатр приехали слишком рано и стали искать итальянский ресторанчик, о котором говорил Рей. Если только он еще существует. Реймонд годами не бывал в Бате.

В 194…‑м, особенно для приезжего, главным мотивом города были верфи, корабли и мост через Кеннебек. Бат был промышленный город, и Мелони предстояло очень скоро это узнать.

Мелони нашла работу на верфи, в цехе, выпускающем ходовые части. Конвейер, куда ее поставили, находился на втором этаже, на нем работали только женщины и мужчины‑инвалиды. Ходовая часть, высасывающая первые месяцы все силы Мелони, была половинкой подшипника, похожей на разрезанный пополам окорок. Где собирали вторые половинки, она понятия не имела. Деталь, в которой было шесть круглых углублений, подъезжала на широкой ленте конвейера, задерживалась ровно на сорок пять секунд и ехала дальше, уступив место следующей. В углублениях стояло густое машинное масло глубиной до третьей фаланги указательного пальца. Рабочие на конвейере брали чистой рукой стальной шарик и опускали каждый в свое гнездо. Шарики были размером чуть больше горошины, им полагалось быть без изъянов – трещин, зазубрин или налипших металлических стружек. На каждые две сотни хороших приходился один бракованный, в конце смены женщины сдавали их мастеру. И если работнице за день не попалось ни одного негодного, мастер делал ей выговор.

За конвейером одни сидели, другие стояли, кому как нравилось.

Мелони в течение дня несколько раз меняла положение. Если сидеть, лента двигалась чересчур высоко, если стоять – слишком низко. В том и другом случае спина скоро начинала болеть, правда, в разных местах. Мелони не только не знала, кто и где собирает вторую половину детали, она понятия не имела, для чего эта штуковина нужна. И меньше всего этим интересовалась. Через две недели у нее наладился четкий рабочий ритм: двадцать шесть, двадцать восемь секунд – отправить шарики в гнезда, десять секунд, не больше, набрать новую порцию безупречных шариков. Сидя, она держала шарики в ложбинке между сдвинутыми ногами; стоя – в пепельнице (Мелони не курила); шарики иногда падали на пол, но у нее всегда был запас.

Между рабочими циклами был промежуток, двенадцать – четырнадцать секунд; в эти секунды она смотрела налево, направо, закрывала глаза и считала до трех, иногда до пяти. Мелони заметила, что существуют два способа работы за конвейером. Одни работницы, закончив цикл, тут же набирали новые шарики; другие ждали, когда подъедет очередная деталь, и только тогда за ними тянулись. Мелони видела недостатки обоих способов.

– Одни сначала выбирают, потом собирают, – сказала Мелони женщина слева, – другие то и то делают одновременно.

– А я чередую одно с другим, – сказала Мелони.

– Каким‑то одним способом легче работать, подруга, – посоветовала соседка. Звали ее Дорис; у нее было трое детей, если глядеть на нее слева, она все еще казалась хорошенькой, но правую щеку украшала большая родинка, поросшая длинными волосами. Все двенадцать – четырнадцать секунд простоя Дорис курила.

Справа от Мелони работал мужчина в инвалидной коляске. Ему было труднее: уронив шарик, он не мог поднять его; шарики терялись в складках пледа, окутывавшего его ноги, попадали в механизм коляски; и когда он ехал пить кофе в обеденный перерыв, они негромко постукивали. Звали инвалида Уолтер.

«Чертовы шарики!» – восклицал он три‑четыре раза в день.

Если кто‑нибудь из рабочих заболевал, цепочку за конвейером выстраивали заново, и у Мелони появлялись другие соседи. Иногда это был слепой Трои. Он на ощупь определял пригодность подшипников и осторожно опускал их в густое невидимое масло. Трои был совсем немного старше Мелони, но уже работал на сборке несколько лет. Он потерял зрение на сварочных работах. И компания была обязана держать его на работе пожизненно.

– По крайней мере, работа мне гарантирована, – повторял он несколько раз на день.

Иногда соседкой Мелони была девушка ее лет по имени Лорна, худенькая, хорошенькая блондинка.

– Это еще не самая плохая работа, бывают хуже, – как‑то сказала она Мелони.

– Например?

– Сосать член у бульдога.

– Не знаю, не пробовала. Но наверное, все бульдоги разные.

– А почему же все мужики одинаковые? – спросила Лорна.

И Мелони решила, что Лорна ей нравится. В семнадцать лет Лорна вышла замуж.

– Он был старше меня, – сказала она.

Семейная жизнь почему‑то у них не заладилась. Муж работал механиком. Было ему двадцать один год.

– Он на мне женился, потому что я у него была первая, – объяснила Лорна.

Мелони поведала Лорне, что ее с любимым разлучила богатая женщина. Хуже этого не бывает, согласилась Лорна.

– Я думаю, с ним случилось одно из двух. Или он с ней не спит, потому что она не хочет, и тогда он вспоминает, что потерял. Или он с ней спит – и тогда тем более вспоминает, – сказала Мелони.

– Ха! Это уж точно, – согласилась Лорна. Ей Мелони тоже понравилась. – У меня есть друзья, – сказала она. – Мы ходим вместе в кино, в пиццерию, ну ты понимаешь.

Мелони кивнула, хотя сама она ни в пиццерию, ни в кино не ходила. Лорна была худая, Мелони отличалась дородством, у Лорны всюду торчали кости, у Мелони – телеса; Лорна была хрупкая блондинка с бледным личиком, часто кашляла; Мелони – смуглая великанша, с легкими, которые работали как самый мощный вентилятор. И при всем том они скоро стали неразлучны.

Даже попросили, чтобы на конвейере их поставили рядом, но получили отказ – приятельские отношения, а тем более болтовня на конвейере не поощрялись – снижают производительность труда. Так что Мелони работала рядом с Лорной только в те дни, когда рабочих за конвейером по какой‑то причине переставляли, и ей постоянно приходилось выслушивать с одной стороны кудахтанье Дорис, с другой – чертыхания «Уолли на колесах», как его все звали, то и дело ронявшего шарики. Но эта вынужденная разлука на время работы только усиливала их обоюдную привязанность. В ту субботу они вместе работали сверхурочно и места на конвейере у них были рядом.

Как раз в то время, когда Кенди с Гомером ехали по мосту через Кеннебек, приближаясь к центру Бата, Лорна опустила за пазуху Мелони шарик. Это был условный знак, приглашающий к короткой беседе.

– Сегодня в городе идет фильм с Фредом Астером, – сказала она, сплюнув жевательную резинку. – Пойдем посмотрим!

Хотя в голосе миссис Гроган не было отработанной годами сердечности д‑ра Кедра, она постаралась вложить всю силу чувств в традиционное вечернее прощание.

– Давайте порадуемся вмести с Мэри Агнес Корк, – проникновенно сказала она и, услыхав в ответ всхлипывания, с жаром продолжала: – Мэри Агнес Корк нашла семью. Спокойной ночи, Мэри Агнес!

Кто‑то плакал в подушку, кто‑то зажал рот рукой, были слышны и громкие рыдания.

– Давайте порадуемся вместе с Мэри Агнес Корк! – умоляла миссис Гроган.

– Заткнись! – произнес в темноте чей‑то голос.

– Мне больно это слышать. Нам всем очень больно. Спокойной ночи, Мэри Агнес, – надрывалась миссис Гроган.

– Береги себя, Мэри Агнес, – прошептал кто‑то.

«О Господи! Конечно, береги», – подумала миссис Гроган. У нее самой из глаз хлынули слезы. «Да, Мэри Агнес, да, береги себя!»

Д‑р Кедр уверял миссис Гроган, что новая семья Мэри Агнес – как раз то, что нужно такой большой девочке. Эта молодая пара покупала, продавала и реставрировала древности. Работа отнимала у них все время, и маленького ребенка они не могли взять. Но по вечерам и воскресным дням готовы воспитывать подростка. Молодая женщина была очень привязана к младшей сестренке, ей сейчас так недостает ее милой болтовни, сказала она д‑ру Кедру. (Сестренка вышла замуж за иностранца и уехала за границу.)

И живут они в Бате, а к Бату Уилбур Кедр питал особые чувства; он был давно в переписке с патологоанатомом батской больницы; старушка Клара – его подарок.

Так что д‑р Кедр был вполне доволен, что Мэри Агнес едет в Бат.

Мэри Агнес не захотела менять имя; и вновь обретенные родители позволили ей сохранить не только имя, но и фамилию – ведь Корк‑Каллахан в самом деле красиво звучит. На вкус миссис Гроган, пожалуй, немного современно, но ей было приятно, что придуманные ею имя и фамилия не канут в небытие, как многие другие.

– Относись к нам как к друзьям, – сказали ей Тед и Петти по дороге домой.

И сделали первый дружеский жест – повели Мэри Агнес в кино. (Мэри Агнес, конечно, никогда в кино не бывала.) Люди они были крепкие и здоровые, кинотеатр, по их мнению, находился рядом, и они отправились туда пешком; идти пришлось долго, зато они преподнесли Мэри Агнес наглядный урок, чем фокстрот отличается от вальса. Декабрьские тротуары были скользкие и блестящие от луж, но Тед и Петти как бы готовили Мэри Агнес к чуду чечетки, которое ей предстояло увидеть. Фред Астер был фантастический чечеточник.

С реки дул мокрый холодный ветер, и у Мэри Агнес привычно заныла ключица. Когда же пришлось выделывать на льду пируэты, боль резко усилилась, стала пульсировать, и плечо онемело, она поскользнулась и чуть не упала, но успела ухватиться за крыло грязного зеленого фургона, стоявшего у самого тротуара. Подбежала Петти, отряхнула ей пальто. У кинотеатра в густеющих сумерках стояла в кассу длинная очередь. На заледеневшей дверце фургона Мэри Агнес увидела красное яблоко с монограммой «У.У.» и надписью «Океанские дали». Она сразу узнала и эту эмблему и надпись. Она видела их на том кадиллаке; тогда вокруг него стояли с протянутыми руками сироты, а поодаль – высокая красивая девушка. И молодой человек раздавал всем сласти. Значит, они здесь! Та самая пара из волшебной сказки! Ведь это они увезли Гомера. Может, и Гомер с ними! И Мэри Агнес стала вертеть по сторонам головой.

А Гомеру и Кенди так и не удалось отыскать ресторанчик, рекомендованный Реем. Они зашли в две‑три итальянские пиццерии, в каждой подавали пиццу, сандвичи с дарами моря и пиво, но все были битком набиты рабочими с верфи, яблоку негде упасть. Они съели пиццу в машине и загодя подъехали к кинотеатру.

Стоя перед кассой, Гомер открыл бумажник и вдруг подумал, а ведь ему никогда в жизни не приходилось еще вот так, стоя на ветру, расплачиваться за билеты в кино. Повернулся спиной к ветру, но и это не помогло, долларовые бумажки рвались у него из рук; Кенди поднесла ладони к бумажнику – так загораживают от ветра пламя свечи – и благодаря этому сумела схватить драгоценный завиток с ее лобка, вырванный ветром из бумажника и прильнувший к обшлагу ее пальто. Они оба бросились ловить его, Гомер даже уронил бумажник, но Кенди опередила и теперь крепко сжимала завиток в кулаке, на который тут же легла рука Гомера.

Они отошли от билетной кассы – в кинотеатр уже тоненьким ручейком вливались зрители. Завиток был в кулаке Кенди, кулак в руке Гомера. Он не хотел, чтобы она разглядела содержимое своего кулака. Но Кенди знала, что она держит. Свидетельством тому – лицо Гомера, как, впрочем, и сам завиток.

– Хочешь, пойдем погуляем? – прошептала она.

– Да, – кивнул Гомер, не выпуская ее руки. Они отошли от кассы и спустились к реке. Кенди посмотрела на воду и прижалась к Гомеру.

– Ты, наверное, коллекционер, – сказала она тихо, но так, чтобы шум реки не заглушил голоса. – Собираешь завитки с женских лобков. У тебя для этого была возможность.

– Нет, – сказал Гомер.

– Но ведь это правда волосы с лобка? – сказала она, стараясь вырвать кулак из руки Гомера. – Мои волосы, да?

– Точно, – ответил Гомер.

– Зачем они тебе? Только говори правду.

Гомер никогда никому еще не говорил «Я тебя люблю» и понятия не имел, как трудно произнести эти слова. И, конечно, он объяснил себе незнакомую боль, сжавшую сердце (мускульный мешок в груди), недавним известием, вычитанным в письме д‑ра Кедра. То, что он чувствовал, было любовью, а он подумал, сердечный приступ. Он отпустил кулак Кенди, прижал обе руки к груди. Ему уже чудилось холодное прикосновение прозекторских щипцов, он знал, как вскрывают трупы. Никогда в жизни ему еще не было так трудно дышать.

Кенди взглянула на него, увидела его лицо, кулак сам собой разжался, она схватила Гомера за руки. И конечно, светлый завиток вырвался на свободу, порыв ветра подхватил его, закружил над рекой и унес во тьму.

– Тебе плохо? Это сердце, да? – спросила Кенди. – О Господи, не говори ничего и ни о чем не думай!

– Сердце? – сказал Гомер. – Ты знаешь про мое сердце.

– И ты уже знаешь? Пожалуйста, не волнуйся, – умоляла она.

– Я тебя люблю, – слабо прошептал Гомер, точно это были его последние в жизни слова.

– Знаю. Но не думай об этом. Ради бога, не волнуйся. Я тоже тебя люблю.

– Любишь?

– Да, и Уолли тоже, – поспешила прибавить Кенди. – Я люблю тебя и Уолли. Но пожалуйста, не волнуйся. И ни о чем не думай.

– Откуда ты знаешь о моем сердце? – спросил Гомер.

– Мы все знаем. И Олив и Уолли.

То, что было не очень внятно изложено в письме д‑ра Кедра, в устах Кенди прозвучало с непреложностью факта; и сердце у него затрепыхалось еще сильнее.

– Не думай о своем сердце, Гомер! – сказала Кенди, крепко обнимая его. – Не волнуйся ни из‑за меня, ни из‑за Уолли и вообще ни из‑за чего.

– О чем же мне думать?

– О чем‑нибудь хорошем. – Она посмотрела ему в глаза и неожиданно сказала: – Не могу поверить, что ты все это время носил в бумажнике мои волосы. – Но, увидев, что Гомер нахмурился, прибавила. – В общем, ладно, я, кажется, понимаю. И из‑за этого не волнуйся. Хотя это странно, но в этом есть что‑то романтическое.

– Романтическое, – повторил Гомер, обнимая девушку своей мечты, всего‑навсего обнимая. Более интимные прикосновения запрещены всеми мыслимыми и немыслимыми правилами. И он попытался списать боль в сердце за счет того, что д‑р Кедр назвал бы нормальной жизненной ситуацией. Это и есть жизнь, внушал себе Гомер, прижимая к себе Кенди. И постепенно их слившиеся фигуры стали сливаться с ночной тьмой и плывущим с реки туманом.

Этот вечер не располагал к сентиментальному фильму.

– Посмотрим Фреда Астера в другой раз, – философски заметила Кенди.

Их потянуло в знакомые места, на пирс Реймонда Кендела: там так хорошо сидеть и слушать, как булькают береговички. А станет холодно, можно пойти в дом, попить чаю с Реем. И они вернулись в Сердечную Бухту: никто и не заметил, что они ездили в Бат.

Глядя, как танцует Фред Астер, Мэри Агнес Корк поглощала невиданное количество воздушной кукурузы; и новоиспеченные родители решили, что бедного ребенка перевозбудило первое посещение кино. К тому же ей явно не сиделось, она больше смотрела вокруг себя, чем на Фреда Астера, всматриваясь в лица, искаженные мерцающим светом экрана. Она искала глазами красивую девушку и молодого человека и даже Гомера – вдруг они взяли его с собой. И потому, различив среди зрителей ту, кого ей больше всего не хватало в ее крохотном мирке, она до того растерялась, что пакетик с кукурузой выпал из рук, а сломанную ключицу пронзила резкая боль.

Смуглая, тяжелая физиономия Мелони маячила над узеньким нахальным личиком молоденькой блондинки (это была, разумеется, Лорна); Мелони сидела с видом пресыщенного завсегдатая кинозалов, склонного охаивать все и вся, хотя и для нее это было первое приобщение к киноискусству. Даже в этом призрачном свете проектора, Мэри Агнес узнала экс‑королеву отделения девочек и своего вечного мучителя.

– Боюсь, что ты переела кукурузы, деточка, – озабоченно проговорила Петти Каллахан; ей показалось, что та подавилась случайным кукурузным зерном.

Пока на экране развивалась любовная история, Мэри Агнес не сводила глаз с возвышающейся над залом головы.

Она не сомневалась: пригласи Фред Астер танцевать Мелони, она после первого же вальса разнесла бы вдребезги танцплощадку вместе с Фредом, пересчитала все косточки в его щуплом теле и сделала инвалидом на всю жизнь.

– Ты увидела в зале кого‑то знакомого? – спросил Тед Каллахан и, не дождавшись ответа, подумал: «Бедная девочка, рот так набит кукурузой, что слова не может выговорить».

Выйдя в фойе, освещенное мертвенным неоновым светом, Мэри Агнес, как в трансе, направилась к Мелони, которая очевидно не утратила над ней гипнотической силы.

– Привет! – сказала Мэри Агнес.

– Ты, девочка, со мной поздоровалась? – спросила Лорна, но Мэри Агнес, улыбаясь, не сводила глаз с Мелони.

– Привет! Это же я, – сказала она.

– Так, значит, и ты вырвалась оттуда? – без особых чувств, произнесла Мелони.

– Меня удочерили! – сообщила Мэри Агнес.

Тед и Петти, немного нервничая, стояли рядом, не желая проявить навязчивость, но и боясь потерять Мэри Агнес в толпе.

– Это Тед и Петти, а это моя подруга Мелони, – представила она друг другу участников сцены.

К Мелони протянулись руки, но та, казалось, забыла, что в таких случаях делают. А ее прошедшая огонь и воду спутница заморгала глазами; у нее отклеилось одно веко.

– Моя подруга Лорна, – наконец неловко проговорила Мелони.

Все сказали хором: «Привет!» – и тупо глядели друг на друга. «Что этому недоноску нужно?» – недоумевала Мелони. И тут Мэри Агнес выпалила: – А где Гомер?

– Что‑что? – переспросила Мелони.

– Гомер Бур. Разве он не с тобой?

– Чего ради он должен быть со мной?

– Красивая пара в той машине… – начала Мэри Агнес.

– В какой машине? – перебила ее Мелони.

– Это другая машина, не та белая, красивая. Но у нее на двери такое же яблоко. Я это яблоко ни с чем не спутаю, – тараторила Мэри Агнес.




Читайте также:



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (282)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.049 сек.)