Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


На крыше не должно быть больше шести человек одновременно. 9 страница




Осторожно, чтобы не хлопнула, закрыли за собой дверь, хотя кто бы их здесь услышал. Предпочли темноту и не увидели листка с правилами, висевшего рядом с выключателем.

Дорогу в комнату освещали только зарницы. Два ряда коек стояли, обнажив железные пружины, в изножье каждой по‑солдатски скатаны матрасы. Они развернули один.

Кровать помнила многих работников, хранила в своих сочленениях их сны. Слабый стон Кенди заглушили скрипы ржавых пружин; в этом воздухе, наполненном запахами брожения, стон ее был так же легок, как невесомое прикосновение рук, легших на плечи Гомера, но он тут же ощутил их силу; Кенди крепко прижала его к себе, и вырвавшийся в этот раз стон заглушил остальные звуки. Из груди Гомера тоже исторгся крик, такой же громкий. А крики его были когда‑то знамениты во всех окрестностях Сент‑Облака.

Олив Уортингтон, лежа в постели, напряженно прислушивалась к звукам, которые приняла за уханье совы. О чем она кричит, гадала Олив. Она хваталась за любую мысль, лишь бы не думать о комарах джунглей.

Миссис Гроган тоже не спала, ей вдруг на мгновение стало страшно – спасется ли ее душа. Чего‑чего, а этого доброй женщине можно не бояться. Во мраке ночи за окном кричала сова, а у нее такое печальное уханье.

Уилбур Кедр, который, кажется, вообще никогда не спал, пробежал привычными пальцами по клавиатуре машинки в кабинете сестры Анджелы. «Пожалуйста, мистер Президент…» – напечатал он.

Юный Стирфорт, у которого была аллергия на пыль и плесень, ощущал легкими тяжесть воздуха; ему казалось, что он не может дышать. Вставать не хотелось, и он высморкался изо всех сил в наволочку. Услыхав эти насыщенные звуки, сестра Эдна бросилась на подмогу. Хотя аллергия у Стирфорта была не очень серьезная, но ведь и Фаззи Бук страдал аллергией.

«Вы уже сделали так много хорошего, – печатал Уилбур Кедр Франклину Делано Рузвельту. – И Ваш голос по радио вселил в меня надежду. Принадлежа к медицинской братии, я хорошо знаю, какую коварную болезнь Вы с таким триумфом сумели преодолеть. Кто бы теперь ни пришел на Ваше место, не сможет больше пренебрегать нуждами бедняков и изгоев общества, ему будет стыдно…»

Рей Кендел лежал врастяжку у себя на пирсе, как будто его выбросили сюда океанские волны; он не мог заставить себя встать, пойти в дом и лечь в постель. Воздух побережья редко бывал таким неподвижным. А вот в Сент‑Облаке он почти всегда такой.

«Я видел в газете Вас и Вашу жену, вы присутствовали на службе в церкви, по‑моему епископальной, – продолжал Уилбур Кедр. – Не знаю, что говорят в Вашей церкви насчет абортов, но вот что Вам неплохо об этом знать. Тридцать пять или даже сорок пять процентов прироста населения нашей страны идет за счет незапланированных, ненужных детей. В обеспеченных семьях дети, как правило, желанны; в таких семьях всего семнадцать процентов детей рождаются нежеланными. ИНАЧЕ ДЕЛО ОБСТОИТ У БЕДНЯКОВ. Сорок два процента младенцев не нужны неимущим семьям. Мистер Президент, это почти половина всех рождаемых бедняками. Мы живем не во времена Бена Франклина, который (как Вы, верно, знаете) был очень заинтересован в приросте населения. Вашему же правительству пришлось придумывать рабочие места, чтобы занять нынешнее население, обеспечить ему лучшую жизнь. Те, кто ратует за жизнь нерожденных, должны думать и о живущих. Мистер Президент, Вы, как никто, знаете, что живущие в гораздо большей мере несчастны и нуждаются в Вашей помощи, чем неродившиеся. Пожалуйста, имейте к ним сострадание!»

Олив ворочалась с боку на бок. «О Господи, прояви сострадание к моему сыну», – не переставала она молиться.

Приблизительно на полвысоты ствола в пазухе самой крупной ветки (в саду, называемом Жаровня) притаилась рыжая лиса, навострив уши и свесив пышный, легкий, как павлинье перо, хвост. Плотоядным взглядом она высматривала, что творится в саду. Земля внизу представлялась ей скопищем грызунов; но забралась она сюда не в целях разведки, а погналась за птичкой, чьи перышки сейчас застряли у нее в усах и рыжей козлиной бородке, обрамляющей ее заостренную хищную мордочку.

Кенди прижалась к Гомеру, прильнула всем телом, дыхание вырвалось из груди, всколыхнув застоявшийся воздух. Перепуганные мыши в подполье замерли на полпути к другой стене, прислушиваясь к непонятным звукам. Мыши знали, кого бояться, – сову, лисицу. Но этот зверь незнаком, он так громко шумит, что дрожат поджилки. Сова охотится молча, и лиса не тявкает, принюхиваясь к следам. Что же там за зверь, заряженный такой энергией, недоумевали мыши, живущие в доме сидра. Очень ли он опасен?

По мнению Уилбура Кедра, любовь, конечно, опасная вещь. С тех пор как Гомер уехал из Сент‑Облака, д‑р Кедр стал быстро дряхлеть, и, скорее всего, сказал бы он, виновата в этом любовь; каким подозрительным он стал в одних случаях и каким раздражительным в других! Сестра Анджела заметила бы, что приступы хандры и гнева, которые все чаще находили на него, можно с тем же успехом объяснить пятидесятилетним пристрастием к эфиру и старостью, как и болезненной любовью к Гомеру.

Миссис Гроган предположила бы, что д‑р Кедр жертва того, что она называла «сидром Сент‑Облака», а вовсе не любви к Гомеру. Сестра же Эдна никогда ни в чем не обвинила бы любовь.

Уилбур Кедр считал любовь даже более опасной болезнью, чем полиомиелит, с которым так мужественно боролся президент Рузвельт. Вряд ли кто упрекнул бы д‑ра Кедра, что он называл продукты зачатия – последствиями любви. Но его дорогие сестры Эдна и Анджела очень огорчались, когда он так говорил. А он имел право осуждать любовь. В самом деле, продукты зачатия, душевная и физическая боль, несчастная жизнь сирот, родившихся в Сент‑Облаке, – все это подтверждало его мнение, что вирус любви опаснее вируса полиомиелита.

Если бы он был свидетелем страсти, охватившей Гомера и Кенди, если бы ощутил их пот, напряжение мышц спины, услыхал их крики в самый накал страсти, Уилбур Кедр еще укрепился бы в своем мнении и не на шутку испугался, как мыши в подполе.

Ему удавалось иногда убедить своих пациенток в пользе профилактических средств, и все равно, предупреждал он, любовь – занятие опасное.

Он даже напечатал на машинке короткую памятку, как пользоваться презервативами. Сочинял как для несмышленых детей. Впрочем, как еще можно писать такие памятки? Озаглавил он ее «Типичные ошибки при пользовании профилактическим средством».

Памятка гласила:

«1. Некоторые мужчины надевают профилактическое средство на самый кончик. Это неправильно, презерватив может соскочить. Его надо натягивать на всю длину пениса, когда он в напряженном состоянии

2. Некоторые мужчины пользуются профилактическим средством повторно. Тоже неправильно. Сняв презерватив – выбрось его! Перед тем как позволить себе еще один контакт, тщательно вымой гениталии. Помни, сперматозоиды – живые существа (пусть их век недолог) и умеют плавать!

3. Некоторые мужчины носят профилактическое средство без пакетика, подставляя его воздействию воздуха и света. Резина от этого высыхает, в ней образуются трещины и дырки. Этого делать нельзя! Сперматозоиды очень малы, они могут проскочить в микроскопическую щель!

4. Некоторые мужчины слишком долго остаются внутри партнера после извержения семени. Это очень плохо! Пенис сразу начинает сокращаться. Когда мужчина вынимает уже мягкий член, презерватив может соскочить и остаться внутри. Многие мужчины этого не замечают. Это очень опасно! Внутри у женщины остается презерватив вместе со всеми сперматозоидами!»

А некоторые мужчины, мог бы прибавить Гомер, думая о Эрбе Фаулере, раздают к тому же друзьям и знакомым бракованные презервативы.

В доме сидра, кишащем испуганными мышами, Гомер и Кенди долго не могли разнять объятия. Во‑первых, матрас был узкий, но они помещались на нем только прижавшись друг к другу, но главное, они так мучительно долго сдерживали себя. И какое счастье – одновременно решились преступить черту! Их переполняла сейчас любовь и боль, потому что они никогда бы не позволили себе этой близости, если бы в глубине души не были уверены, что Уолли погиб. И теперь, отдыхая от любви, и храня в памяти образ Уолли, они вдруг осознали – их любовь прекрасна и похвальна. И поэтому лица их выражали восторг и умиротворенность, хотя и не в той мере, как бывает в подобные мгновения у любовников.

Уткнувшись в волосы Кенди, Гомер подумал – вот только когда белый кадиллак подкатил к месту назначения – Уолли все еще за рулем, везет их с Кенди прочь из Сент‑Облака. Да, Уолли действительно его благодетель. Пульсирующий висок Кенди, которого он касался своим виском, убаюкивал его, как тогда шуршание шин великого белого кадиллака, вызволившего его из заточения, в котором он томился с первого дня появления на свет. По лицу Гомера текли слезы; была бы возможность, он до земли поклонился бы Уолли.

И если бы в темноте он мог различить лицо Кенди, он бы понял, что частица ее души тоже сейчас над Бирмой.

Они так долго лежали не шевелясь, что одна осмелевшая мышь пробежала по их голым лодыжкам, вернув их к действительности. Гомер поспешно встал на колени и в тот же миг понял – профилактическое средство со сперматозоидами осталось внутри Кенди. Он нарушил четвертый пункт памятки Уилбура Кедра «Типичные ошибки при пользовании профилактическим средством».

Гомер охнул, но пальцы у него были быстрые, тренированные, в мгновение ока указательным и средним он извлек соскочившую резинку; действовал молниеносно, и все‑таки сомнение закралось – не опоздал ли.

И он стал объяснять Кенди, что немедленно предпринять, но Кенди прервала его:

– Поверь, Гомер, я знаю, как подмываться.

Эта их первая ночь, к которой они так долго и мучительно шли, закончилась, как часто бывает, принятием мер, якобы способных предотвратить случайную беременность. Причина переполоха была тоже вполне банальна.

– Я люблю тебя, – повторил Гомер, целуя Кенди на прощание.

В ответном поцелуе Кенди были и ярость и смирение. Так же как в последнем рукопожатии. Гомер стоял какое‑то время на автостоянке за домом Рея, тишину нарушал только мотор, который подавал в садок кислород, поддерживающий жизнь омаров. Гомер вдыхал запах моря, смешанный с мазутом. Вечерняя давящая жара спала, с океана катились прохладные, влажные клубы тумана; перестали вспыхивать над Атлантикой и далекие зарницы.

Всю свою жизнь Гомер только и делал, что ждал. Ждал и надеялся. И вот теперь прибавилось еще одно ожидание.

Уилбур Кедр, которому было семьдесят с чем‑то и который был чемпионом Мэна в этом виде спорта «надейся и жди», опять изучал усеянный звездами потолок провизорской. Одной из радостей, доставляемых эфиром, была возможность видеть происходящее с высоты птичьего полета; и, глядя на себя, Кедр по милости эфира счастливо улыбался. В тот вечер он благословлял в спальне мальчиков усыновление юного Копперфильда по прозвищу Шепелявый.

– Давайте порадуемся за юного Копперфильда, – сказал д‑р Кедр. – Юный Копперфильд нашел семью. Спокойной ночи Копперфильд.

Пары эфира превратили прощание в праздник. В ответ послышались веселые дружные голоса, радующиеся вместе с Копперфильдом. Как будто д‑р Кедр дирижировал хором ангелов, воспевающих усыновленного счастливчика. На самом деле все было не так. Сироты‑малыши очень любили Копперфильда; этот добродушный шепелявый мальчуган умел растормошить, приободрить, его дружелюбие рождало в них добрые чувства. Сестра Анджела называла его Светлячком. В тот вечер ни один голос не поддержал прощального благословения д‑ра Кедра. Но особенно тяжело расставался с Копперфильдом он сам. И не только потому, что с Копперфильдом уходил последний сирота, названный Гомером. С его уходом не оставалось никого в отделении, кто помнил Гомера. Малыша Стирфорта (вторые роды, принятые Гомером, и второй его крестник) усыновили месяца три назад.

Хвала эфиру! Это он помогал д‑ру Кедру пересматривать историю Сент‑Облака. Без него бы, наверное, жизнь Фаззи Бука имела печальный конец. В эфирных видениях д‑ра Кедра Уолли Уортингтон не раз возвращался домой целый и невредимый, взорвавшийся самолет сам собой склеился в воздухе и полетел дальше; парашют раскрылся, и нежные душистые потоки бирманского воздуха благополучно донесли Уолли до Китая. Уилбур Кедр видел во сне, как они несли его над японцами, над тиграми и змеями, над страшными азиатскими болезнями. А какое впечатление произвела на китайцев благородная внешность Уолли, его тонкое лицо патриция! Китайцы помогли ему добраться до американской базы. И он наконец возвратился домой к своей возлюбленной. Это было заветное желание Кедра; он очень хотел, чтобы Уолли был опять с Кенди, тогда была бы надежда, что Гомер вернется в Сент‑Облако.

Прошло почти три месяца после того, как сбили самолет Уолли; в «Океанских далях» начался сбор урожая, и Кенди Кендел поняла, что беременна. Симптомы ей были знакомы, так же как и Гомеру.

Кто только ни работал в садах той осенью: домохозяйки, девушки‑невесты, чьи женихи ушли на войну, школьники, которым продлили каникулы, чтобы помочь фермерам. В 194…‑м яблоневые сады приравнивались к военным объектам. Олив поручила Гомеру надзирать за бригадой школьников. Эти вредители садов знали столько способов портить яблоки, что Гомер боялся на шаг отойти от них.

Кенди работала в яблочном павильоне; ее совсем замучили приступы тошноты. Олив она сказала, что ее мутит от бензиновых выхлопов всех этих машин. Для дочери механика и ловца омаров Кенди, пожалуй, слишком чувствительна к запахам, заметила Олив и посоветовала ей работать в саду. Но от лазанья по деревьям у Кенди сильно кружилась голова.

– Никогда раньше не замечала, что ты такая неженка, – сказала Олив.

Сама она этой осенью работала до изнеможения и благодарила судьбу, что деревья ломятся под тяжестью яблок. А Гомеру этот сезон напомнил, как Олив и Кенди учили его стоять в воде столбиком, не касаясь дна. Олив это называла «топтаться на месте».

– Мы сейчас только и делаем, что «топчемся», – как‑то сказал он Кенди. – Но оставить Олив одну с таким урожаем нельзя.

– Хорошо бы от перенапряжения у меня был выкидыш, – сказала Кенди.

«Маловероятно», – подумал Гомер.

– А что, если я не хочу, чтобы у тебя был выкидыш? – сказал он.

– Да, что если?

– Что, если я хочу, чтобы ты стала моей женой и родила ребенка? – уточнил Гомер.

Они стояли у дверей в начале сортировочного стола. Кенди возглавляла шеренгу женщин, которые измеряли и сортировали яблоки, целые и крупные шли на продажу, остальные под сидровый пресс.

– Мы должны ждать и надеяться, – сказала Кенди между двумя приступами рвоты.

– У нас мало времени, – напомнил Гомер.

– Я выйду за тебя замуж самое раннее через год. Я правда хочу выйти за тебя замуж. Только как быть с Олив? Мы обязаны подождать.

– Ребенок не может ждать.

– Мы с тобой знаем, куда обратиться, чтобы его не было.

– Или чтобы был.

– Ну как можно родить ребенка и чтобы никто не заметил что я беременна?

Ее опять вырвало. И Толстуха Дот поспешила к сортировочному столу узнать, что происходит.

– Гомер, где твое воспитание? Нечего смотреть, как девушку рвет, – пожурила она Гомера. – Встань, девочка, в середине подальше от двери. Там пахнет только яблоками. – Она обняла Кенди за плечи своей необъятной толщины рукой. – Туда вонь от тракторов не доходит.

– Ну, я пошел. Пока, – махнул обеим женщинам Гомер.

– Кому приятно, чтобы в такую минуту тебя видел мужчина, – сказала Толстуха Дот.

– Точно, – ответил Гомер, возможно, в недалеком будущем отец.

В Мэне предпочитают, зная о чем‑то, не распускать язык. Никто ни разу не обмолвился, что Кенди беременна, но это не означало, что никто ничего не знал. В Мэне понимают, любой парень может обрюхатить любую девушку. Что они будут делать – их забота. Понадобится совет – спросят.

В «Краткой летописи Сент‑Облака» д‑р Кедр записал однажды: «Если бы сирота мог выбирать, интересно, что бы он предпочел – свое рождение или аборт?» Гомер как‑то задал этот вопрос Мелони. Она не задумываясь бросила: «Аборт». И спросила: «А ты?» Гомер ответил: «Рождение». «Да ты наяву грезишь, Солнышко», – сказала ему тогда Мелони.

Теперь Гомер был согласен с Мелони, он жил в грезах. Путал мальчишек, кто сколько корзин собрал, хвалил и ругал не тех, кого надо. Увидев, как два оболтуса швыряются яблоками, Гомер ради спасения урожая, своего авторитета и в назидание другим отвез вредителей в павильон, лишил на полдня удовольствия собирать яблоки, более суровой кары он придумать не мог. А когда вернулся в сад, пришлось разнимать уже две сражающиеся армии: всюду раздавленные яблоки, ящики на прицепе облеплены яблочными ошметками, а от горячего капота трактора пахнет печеными яблоками, видно, одна из воюющих сторон использовала его как прикрытие. Пожалуй, только Вернон Линч мог бы справиться с ними. У Гомера все помыслы были заняты Кенди.

На пирсе Рея Кендела они теперь вечерами сидели рядом, правда, недолго из‑за наступивших холодов. Сидели прислонившись к стойке пирса в самом его конце, где Рей часто видел Кенди с Уолли, в точно такой же позе. Только спина у Уолли была прямая, как будто уже тогда он чувствовал ремень, которым будет пристегнут к креслу пилота.

Рей понимал, почему их любовь так безрадостна, и жалел их. Он‑то знал, каким счастьем может одарить человека любовь. Конечно, все дело в Олив, он и сам относится к ней с особым почтением. Именно из‑за нее их любовь как бы одета в траур.

– Вам бы надо отсюда уехать, – сказал им Рей. Но произнес эти слова вполголоса, да и окно было закрыто.

Гомер боялся давить на Кенди – она может отказаться от него и ребенка. Он знал, Кенди не хочет сыпать соль на рану Олив. Но и второй аборт – хорошего мало. Она бы вышла за него замуж, родила ребенка, если бы можно было скрыть от Олив беременность. Кенди не стыдилась ни своих чувств к Гомеру, ни беременности. Ее мучило одно – Олив будет презирать ее за непостоянство. Ее вера в то, что Уолли жив, оказалась не столь прочной, как вера Олив. Довольно частая ситуация – мать единственного сына и его возлюбленная нередко соревнуются в любви к нему.

Но вот сам себе Гомер удивлялся. Он любил Кенди, страстно желал ее. И неожиданно для себя обнаружил, что хочет от нее ребенка.

Они были еще одной парой, попавшей в западню. Жили иллюзиями, которые заменяют жизнь.

– Кончим собирать яблоки, – сказал Гомер Кенди, – и поедем в Сент‑Облако. Скажу Олив, что там я сейчас нужнее. Это правда. Из‑за войны до них никому нет дела. Отцу ты объяснишь, что это еще одна повинность военного времени, он поймет. Наш долг быть сейчас там, где труднее.

– Ты правда хочешь, чтобы я родила ребенка? – спросила Кенди.

– Я хочу, чтобы у нас родился наш ребенок, – сказал Гомер. – А когда он родится и вы оба оправитесь, мы вернемся. Скажем твоему отцу и Олив, что полюбили друг друга и поженились.

– И зачали ребенка здесь, еще до отъезда?

Гомер, который любил смотреть на яркие и холодные – настоящие звезды ночного мэнского неба, вдруг отчетливо различил очертания будущего.

– Мы скажем, что усыновили ребенка, – сказал он. Поняли, что это еще один долг – перед Сент‑Облаком. Я и правда сознаю себя должником.

– Усыновили своего ребенка? Значит, наш ребенок будет думать, что он сирота?

– Конечно, нет. Он ведь наш. И он будет знать, что наш Мы просто скажем, что усыновили. Ненадолго. Ради Олив.

– Но ведь это обман.

– Точно, – кивнул Гомер. – Вынужденный и ненадолго.

– Но может ведь так случиться, что не надо будет говорить про усыновление? Вдруг можно будет сказать правду?

– Вполне может быть, – согласился он. «Вся жизнь – ожидание и надежды», – подумал он и уткнулся носом в волосы Кенди.

– Если у Олив хватит сил принять все, происшедшее с нами и с Уолли, тогда нам не придется лгать про ребенка, правда?

– Правда, – ответил Гомер.

Чего это люди так болезненно относятся к тому, что приходится иногда лгать, подумал Гомер и крепко прижал к себе плачущую Кенди. Верно ли, что Уилбур Кедр не помнит мать Гомера? Верно ли, что сестры Эдна и Анджела ничего о ней не знают? Может, это и верно, но даже если они солгали ему, он никогда их не попрекнет. Ведь это ложь во спасение. Они защищали его. Что, если его мать – гнусное чудовище? Конечно, этого лучше не знать. Сироте нужна не всякая правда.

Узнай Гомер, что Уолли погиб страшной смертью, что его пытали, сожгли заживо или растерзали дикие звери, он никому бы этого не сказал. Будь Гомер доморощенный историк, он, так же как любитель сочинять Уилбур Кедр, придумывал бы к печальным историям счастливые концы. Гомер, который всегда подчеркивал, что врач не он, а д‑р Кедр, сам был врачом до мозга костей, но пока еще об этом не подозревал.

В первый вечер, когда начали давить сидр, Гомер с Эверетом Тафтом и Злюкой Хайдом стояли у пресса. Толстуха Дот и ее сестра Дебра Петтигрю разливали яблочный сок по бутылкам.

Дебра дулась, что ее поставили на такую грязную работу, сок проливался, брызгал на платье, настроение портило и присутствие Гомера, с которым она давно перестала разговаривать. Дебра подозревала, что общее горе Гомера и Кенди не просто сблизило их, но и толкнуло друг другу в объятия. И она сухо отвергла предложенную Гомером дружбу. Гомера озадачила враждебность Дебры, он не находил ей разумного объяснения. Наверное потому, что вырос в приюте и чего‑то в жизни не понимал. Дебра всегда отказывала ему о том, что выходило за рамки дружбы, так чего же сердиться, что он прекратил запретные поползновения?

Злюка Хайд объявил Гомеру и Эверету, что это его последняя ночь на прессе. Теперь надо неотлучно быть с Флоренс.

– Она вот‑вот родит, – объяснил он.

При мистере Розе в доме сидра все было не так. Иначе дышалось в насыщенном запахами брожения воздухе. Конечно, работа спорилась, но все чувствовали напряженность от присутствия человека, чей авторитет непререкаем; и еще – совсем рядом тогда спали или пытались уснуть уставшие за день работники, и от этого казалось, что пресс работает особенно быстро.

Платье на Дебре скоро намокло, и отчетливо обозначилась схожесть фигур младшей и старшей сестры. Плечи у той и другой были покатые, а пухлые руки Дебры грозили вскоре принять размеры подушек, какие облепляли все тело Толстухи Дот. Обе вытирали пот со лба запястьями, не желая прикасаться к лицу сладкими, липкими от сидра пальцами.

В начале первого Олив принесла в дом сидра холодное пиво и горячий кофе.

– Заботливая женщина эта миссис Уортингтон, – сказал Злюка Хайд. – Не только подумала, что нам надо промочить горло, но еще принесла питье, кто какое захочет.

– И ведь потеряла сына, – заметил Эверет Тафт. – Другая вообще ни о чем не могла бы думать.

«Что бы меня ни ожидало, как бы все ни обернулось, я с намеченного пути не сойду», – думал Гомер. Наконец‑то в его жизни стали происходить события. Поездка в приют, которую он замыслил, в сущности, освобождала его от Сент‑Облака. У него будет ребенок (и, наверное, жена); ему придется думать о заработке.

Конечно, он захватит с собой саженцы и посадит их на том самом склоне, думал Гомер. Как будто Уилбуру Кедру нужны были от него саженцы!

Сбор яблок приближался к концу, дневной свет посерел, сбросившие листья сады почернели, хотя и стали сквозные. На самых верхушках кое‑где круглились сморщенные яблоки – свидетели неумения и нерадивости сборщиков этого сезона. Землю уже схватило морозом. За саженцами придется приехать весной, подумал Гомер. Его сад будет дитя весны.

В кейп‑кеннетской больнице Гомер и Кенди работали теперь только в ночную смену. Днем Рей уезжал строить торпеды, и Гомер с Кенди свободно предавались любви в доме над омаровым садком. Беременность Кенди позволяла не бояться, и они любили друг друга со всем пылом страстных любовников. Кенди не говорила Гомеру, какое наслаждение доставляет ей их любовь, но себе призналась, что с Уолли ей никогда не было так хорошо. Хотя вряд ли он был в том виноват, закрадывалось сомнение, ведь секс у них был урывками.

«Мы с Кенди скоро приедем, – писал Гомер д‑ру Кедру. – Она беременна, ждет моего ребенка. На этот раз никаких сирот и абортов».

– Желанный ребенок! – радовалась сестра Анджела. – У нас будет желанный ребенок!

– Хотя и незапланированный, – сказал Уилбур Кедр, глядя в окно кабинета сестры Анджелы на склон холма, который как нарочно торчал перед носом д‑ра Кедра. – И наверное, еще привезет с собой эти чертовы саженцы, – ворчал старый доктор. – Почему он так хочет этого ребенка? Зачем он ему? Как же колледж? Как же высшая медицинская школа?

– Но, Уилбур, разве он хотел когда‑нибудь учиться медицине? – задала сестра Эдна риторический вопрос.

– Я знала, что он вернется, – радовалась сестра Анджела. – Здесь его дом.

– Да, здесь, – кивнул Уилбур Кедр. И вдруг как‑то непроизвольно его окостеневшая спина выпрямилась, колени слегка согнулись, руки вытянулись вперед и пальцы разжались – как будто он изготовился принять на руки тяжелую ношу. Увидев эту позу, сестра Эдна содрогнулась – ей вспомнился трупик недоношенного младенца из Порогов‑на‑третьей‑миле, забытый Гомером на пишущей машинке. Он протягивал к ним крошечные ручки с такой же мольбой.

– Я очень не хочу уезжать, – сказал Гомер Олив, – особенно сейчас. Близится Рождество, а с ним связано столько воспоминаний. Но есть одно место, есть люди, перед которыми я в долгу. Я так давно не был в Сент‑Облаке. А там ведь ничего не меняется. У них, как всегда, во всем нехватки. А сейчас в стране все идет на войну – кто думает о сиротском приюте? Да и доктор Кедр не становится моложе. Там от меня будет больше пользы, чем здесь. Урожай собран, мне фактически нечего делать. А в Сент‑Облаке дел всегда хоть отбавляй.

– Ты очень хороший человек, – сказала Олив.

И Гомер, опустив от стыда голову, вспомнил слова Рочестера, сказанные Джейн Эйр: «Ничего нет страшнее угрызений совести, когда ты, поддавшись соблазну, совершил непоправимую ошибку. Угрызения совести могут отравить жизнь».

Разговор этот происходил в ноябре рано утром на кухне Уортингтонов в «Океанских далях». Олив была еще без косметики, не причесалась. И в серых утренних сумерках ее серое лицо, обрамленное седыми прядями, показалось Гомеру лицом старухи. Она обматывала ниткой чайный пакетик, чтобы выжать из него последние капли, и Гомер заметил, какие у нее жилистые, натруженные руки. Она всегда много курила, и по утрам ее одолевал кашель.

– Со мной поедет Кенди, – прибавил Гомер.

– Кенди – очень хорошая девушка, – сказала Олив. – Вы будете играть с этими бедными детьми. Забавлять их. Соедините приятное с полезным.

Ниточка так натянулась, что, казалось, вот‑вот разрежет чайный пакетик. Голос Олив звучал официально, словно она выступала на церемонии вручения наград за героизм. Она изо всех сил сдерживала кашель. Нитка все‑таки порвала пакетик, и мокрая чаинка прилипла к желтку недоеденного яйца в фарфоровой подставке, которую Гомер когда‑то принял за подсвечник.

– Мне никогда не отблагодарить вас за все, что вы для меня сделали, – сказал Гомер.

Олив отрицательно покачала головой – спина ровная, плечи выпрямлены, подбородок гордо поднят вверх.

– Мне так жалко Уолли, – тихо прибавил Гомер; и Олив, не шелохнувшись, сглотнула застрявший в горле комок.

– Он пропал без вести, – просто сказала она.

– Точно, – кивнул Гомер и положил руку ей на плечо.

По ее лицу трудно было понять, успокаивает ли ее прикосновение Гомера или, наоборот, давит; но через секунду‑другую она наклонила голову и щекой прижалась к его руке, так они стояли какое‑то время, словно позировали художнику старой школы или фотографу, ожидающему чуда – появления в ноябре солнца.

Олив настояла, чтобы они поехали в Сент‑Облако в белом кадиллаке.

– Что же, – сказал им Рей, – по‑моему это правильно что вы стараетесь держаться друг друга. – И был разочарован что его слова были приняты без энтузиазма. – Постарайтесь доставить друг другу хоть немножко радости, – крикнул он, когда кадиллак отъезжал со стоянки за домом. Но он не был уверен, что они расслышали его слова.

Кто едет в Сент‑Облако, чтобы доставить себе радость? «Я здесь не усыновлен, – думал Гомер. – Так что я не предаю миссис Уортингтон. Она ни разу не назвала себя моей матерью». В общем, по пути в Сент‑Облако Гомер и Кенди все больше молчали.

Чем дальше на север – они удалялись в глубь штата, – тем обнаженнее становились деревья; в Скоухегене землю уже припорошил первый снег и она напоминала небритые щеки старика. А в Бланчерде, Ист‑Мокси и Мокси‑Горе поля уже одел сплошной снежный покров. В Таузенд‑акр‑тракте дорогу им перегородило упавшее дерево; засыпанное снегом, оно очертаниями напоминало динозавра, целый час пришлось ждать, пока его уберут. В Мус‑Ривере и Мизери‑Горе, да и в Томхегене снег лег уже насовсем. Сугробы вдоль дороги, оставленные снегоочистителями, были такие высокие, что домики за ними угадывались по дымку из труб и узким стежкам между сугробами. Снег пятнали желтоватые воронки, которыми собаки метят свою территорию.

Олив, Рей и Злюка Хайд отдали им свои талоны на бензин. Они поехали на машине, чтобы иметь возможность хоть изредка вырваться из Сент‑Облака, прокатиться по окрестностям. Но в Черных Порогах Гомеру пришлось надеть цепи на задние колеса, и о зимних прогулках на кадиллаке пришлось забыть.




Читайте также:
Генезис конфликтологии как науки в древней Греции: Для уяснения предыстории конфликтологии существенное значение имеет обращение к античной...
Модели организации как закрытой, открытой, частично открытой системы: Закрытая система имеет жесткие фиксированные границы, ее действия относительно независимы...
Организация как механизм и форма жизни коллектива: Организация не сможет достичь поставленных целей без соответствующей внутренней...
Почему человек чувствует себя несчастным?: Для начала определим, что такое несчастье. Несчастьем мы будем считать психологическое состояние...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (272)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.011 сек.)