Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


СРАЖЕНИЕ В ПЁРЛ-ХАРБОРЕ




Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

В полумраке раннего утра десятки торпедоносцев, бомбардировщиков и истребителей взмыли вверх с полетных палуб своих авианосцев под крики «Банзай!». Вскоре 183 самолета кружили над авианосцами, выстраиваясь в боевой порядок. Около 6.30 они направились к югу. Выходя часом позже из облаков над Оаху, пилоты ведущих самолетов увидели то, что ожидали, — Гонолулу и Пёрл-Харбор. Это происходило чуть позже — в 7.30 по среднеевропейскому времени 7 декабря 1941 года. Наступило время войны.

Этим воскресным утром матросы американских кораблей спали, завтракали, отдыхали на палубе. Некоторые прислушивались к перезвону церковных колоколов. Помощник боцмана заметил кружащиеся в отдалении самолеты, но решил, что это авиационные учения. Затем заревели пикирующие бомбардировщики, мягко спланировали торпедоносцы. Воздух потрясли взрывы, клаксоны просигналили общий сбор, несколько зенитных орудий открыли огонь, взвились сигнальные флаги. Бомбы и торпеды ударили в «Вест-Вирджинию», мгновенно выведя из строя силовую установку и электростанцию корабля, распотрошив капитана. Вскоре корабль погрузился на мель. В «Теннесси», защищенный «Вест-Вирджинией» от торпед, попали две бомбы — обе в орудийную башню. На «Аризоне» только что просигналили общий сбор, когда мощная бомба пробила палубу и разорвалась в переднем отсеке боеприпасов. На корабль посыпались другие бомбы, одна угодила прямо в дымовую трубу. Тысячи людей уже сгорели и утонули, когда корабль взорвался и дал сильный крен. В «Неваде» торпеда сделала пробоину величиной с дом, тем не менее корабль тащился к выходу из бухты, но затем в результате мощной бомбардировки пошел ко дну. Три торпеды угодили в «Оклахому». Когда корабль переворачивался, члены экипажа карабкались через ограждение правого борта, расстреливаемые с бреющего полета японскими летчиками и погибая под бомбами. Теперь самолеты противника выбирали цели по собственному усмотрению, обрушивая бомбы и поливая пулеметным огнем эсминцы, плавучие базы гидросамолетов, минные заградители, сухие доки, рыща по побережью и атакуя аэродромы и солдатские казармы.



В Вашингтон поступила срочная телеграмма с коротким текстом: «Воздушный налет на Пёрл-Харбор. Не учения».

— Боже! — воскликнул Нокс. — Это неправда! Должно быть, имеют в виду Филиппины!

Он позвонил президенту, который сидел в Овальном кабинете, обсуждая с Гопкинсом вопросы, далекие от войны. Вероятно, ошибка, предположил Гопкинс, японцы не станут нападать на Гонолулу. Видимо, сообщение достоверное, ответил Рузвельт. Эта неожиданность в духе японцев. Президент выглядел спокойным, почти беспечным — напоминал человека, только что сбросившего с себя тяжелый груз. Он надеялся уберечь страну от войны, заметил Рузвельт Гопкинсу, но, если телеграмма достоверна, Япония выхватила из его рук эту задачу. Затем сообщил о новости по телефону Халлу.

Государственный секретарь все утро находился в своем учреждении, читая фрагменты послания из Токио. Номура и Курусу должны были скоро прибыть из японского посольства, где шифровальщики все еще бились над расшифровкой текста послания. Как только японские дипломаты пришли, прозвучал звонок от Рузвельта. Ровным голосом, чеканя фразы, президент дал указание Халлу принять дипломатов, ознакомиться с их заявлением, как будто его содержание государственному секретарю неизвестно, и раскланяться с ними. Халл заставил японцев стоять, делая вид, что читает их ноту. Он поинтересовался у Номуры, передается ли документ по указанию его правительства? Номура ответил утвердительно. Халл вперил взгляд в Номуру.

— Должен сказать, что во время переговоров с вами в течение последних девяти месяцев я не произнес ни одного слова неправды... За все пятьдесят лет службы я еще не видел документа, так насыщенного бессовестными фальсификациями и искажениями — таких масштабов, что до сегодняшнего дня я не мог и помыслить, чтобы какое-то правительство их допустило.

Казалось, Номура подбирал слова для ответа. Халл не дал ему высказаться, кивнув на дверь.

К этому времени Рузвельт получал уже первые данные о потерях, созывал членов администрации военного времени, диктовал Эрли сообщение для печати. Через некоторое время позвонил Черчилль. Премьер-министр играл в шашки в компании Гарримана и Винанта, когда услышал по радиоприемнику неясное сообщение об операции японцев в Тихоокеанском регионе. Через минуту его камердинер Сойер подтвердил достоверность сообщения:

— Это правда. Мы уже слышали об этом на улице...

Понадобилось две-три минуты, чтобы связаться с Белым домом.

— Господин президент, что-то действительно произошло с Японией?

— Да, произошло. Они атаковали нас в Пёрл-Харборе. Теперь мы в одной лодке.

Для Черчилля наступил момент ликования — в конце концов он добился своего. Да, после Дюнкерка, падения Франции, угрозы вторжения нацистов на острова, войны подводных лодок — после семнадцати месяцев войны в одиночку и девятнадцати месяцев трудного премьерства — получена гарантия, что война будет выиграна. Англия выживет, Содружество и империя выживут. Война будет долгой, но теперь оставалось лишь распределить как следует преобладающую мощь. Говорили, что американцы мягкотелы, раздроблены, болтливы, упиваются богатством и отдаленностью от театров войны, не способны сражаться. Но Черчилль лучше знал американцев. Он изучал историю Гражданской войны, когда происходили самые ожесточенные сражения. В его венах текла американская кровь. Черчилль посадил сотрудников своего секретариата за работу, поручив им сообщить спикеру парламента и организаторам парламентских партий о созыве на следующий день заседания парламента. Затем, переполненный эмоциями, отошел ко сну и заснул спокойно и благодарно.

В Вашингтоне наступили горячие денечки. В кабинете президента было так шумно и многолюдно, что Грейс Талли перебралась в его спальню, где принимала телефонограммы от измученного адмирала Старка, печатала одно за другим сообщения, в то время как Папа Уотсон и другие заглядывали ей через плечо и неслись к боссу с отпечатанными листами. Она запомнила надолго экзальтацию этого полудня, близкую к истерии. Прежнее состояние умиротворенности уступило у Рузвельта место серьезности и сердитости, — он был напряжен, возбужден и потрясен. Стимсон и Нокс недоумевали — не могли понять, почему Пёрл-Харбор понес такие потери. Вечером, когда поступили сообщения о якобы имевших место десантных операциях японцев в Оаху, Маршалл сказал, что слухи напомнили ему последнюю войну:

— Сейчас мы в дыму битвы.

Президент искал облегчение от горьких переживаний в активной деятельности. Вместе с Маршаллом проинспектировал районы дислокации войск, дал указание Стимсону и Ноксу поставить охрану из национальных гвардейцев у оборонных предприятий, попросил Халла проинформировать латиноамериканские республики о происходящих событиях, приказал охранять посольство Японии и установить за ним наблюдение. Когда кабинет освободился от посетителей, он вызвал Грейс Талли и стал диктовать ей послание конгрессу о военной ситуации. Президент выглядел спокойным, но усталым.

В 8.40 в кабинете собрались члены администрации. Рузвельт приветствовал их появление кивком, но без обычной сердечности. Строгий, полностью сконцентрировавшийся на чрезвычайной ситуации, с военными помощниками говорил тихим голосом, словно берег энергию. Министры подковой расположились вокруг шефа.

Президент начал с того, что это наиболее важное заседание, с тех пор как Линкольн встретился со своей администрацией в начале Гражданской войны. Сообщил о потерях в Пёрл-Харборе, преувеличенных к тому времени шокирующими сообщениями информационной службы флота. Громко зачитал проект своего послания конгрессу. Халл предложил включить в послание полный обзор состояния японо-американских отношений, а Стимсон и другие выступили за объявление войны Германии наряду с Японией. Оба предложения президент отклонил.

В кабинете появились лидеры конгресса: спикер Сэм Рэйберн, лидер республиканцев Джозеф Мартин, демократы Коннэли, Баркли, Блум, республиканцы Макнари, Хирам Джонсон и другие (за исключением Гамилтона Фиша, которого Рузвельт не хотел видеть в Белом доме даже в такой ситуации). Вновь вошедшие собрались вокруг письменного стола президента, в то время как члены администрации пересели в кресла поодаль. Все сидели в гробовом молчании, пока президент пересказывал длинную историю переговоров с Японией; он упомянул о последней японской ноте, полной фальсификаций.

— И вот, пока мы были здесь настороже — восемь часов, семь тридцать, еще четверть часа (час тридцать по вашингтонскому времени. — Дж. Бернс ), — огромная армада японских бомбардировщиков бомбила наши корабли в Пёрл-Харборе, бомбила наши аэродромы... Потери — мне тяжело говорить об этом — чрезвычайно велики. Атакованы Гуам и Уэйк, возможно, Манила, — продолжал президент. — Что происходит сейчас, я не знаю; не знаю, ведутся ночные налеты или нет. В Гавайях еще не наступила темнота... Остается факт, что мы потеряли там большинство линкоров.

— Не пытались мы что-нибудь узнать о потерях с их стороны? — спросил кто-то.

— Это затруднительно; кажется, мы потопили несколько субмарин противника; точно неизвестно.

— А самолеты?

Президент не мог ничего ответить. Генеральному прокурору Фрэнсису Биддлу он казался все еще ошеломленным и растерянным.

— Флоту полагается сохранять боевую готовность! — взорвался Коннэли. — Они все спали! Где была патрульная служба? Знали ведь, что ведутся такие переговоры.

Президент не отвечал — сейчас не время для взаимных обвинений и упреков. В Тихоокеанском регионе идет война, это факт, продолжал Рузвельт. Наконец кто-то сказал:

— Господин президент, нашей стране предстоит много сделать, нам нужно засучить рукава и выиграть войну.

Рузвельт подхватил это замечание, он сообщил, что появится на следующий день в конгрессе, не раскрывая содержания предстоящей речи.

Весь день вокруг Белого дома толпились люди, прижимаясь к высокой железной решетке перед ним, двигались по узкой улице на запад, собирались группами на ступенях лестницы старого здания Государственного департамента, теснились за позеленевшими бронзовыми пушкой и якорем революционного времени. Собравшиеся вглядывались в Белый дом с недоверием, беспокойством, ожиданием какого-нибудь знака. Наступил вечер, в дымке появилась расплывшаяся луна. Люди выстроились за железным ограждением в пять рядов, их лица освещались ярким светом, идущим из особняка; позади, на Пенсильвания-авеню, сновали в обе стороны троллейбусы. Журналисты у входа наблюдали за прибытием министров и конгрессменов. Корреспонденту Ричарду Страуту они показались зловещими при входе и угрюмыми при выходе. Он наблюдал, как Хирам Джонсон, безукоризненно строгий, шагает с величавым видом по небольшой площадке перед входом. Казалось, за ним следуют той же походкой все призраки изоляционизма. К этому времени луна уже взобралась высоко в небо, толпа поредела. Из-за фонтана Белого дома и парка слышалось «Боже, благослови Америку» — пел небольшой хор высоких, надтреснутых голосов.

В доме сидел в своем кабинете на втором этаже Рузвельт, потемневший от усталости — поздно ночью он завершил срочные совещания. Эдвард Р. Мюрроу должен был прийти гораздо раньше; теперь, как он думал, ему откажут в посещении; Рузвельт, однако, позвал гостя разделить с ним трапезу — сандвичи и пиво. Президент все еще был возбужден, почти ошеломлен внезапным нападением; он поделился с Мюрроу информацией о потерях; колотя кулаком по столу, сокрушался, что американские самолеты уничтожены «на земле, боже мой, на земле!».

На следующий день президент, встреченный аплодисментами конгрессменов, медленно прошел к трибуне палаты представителей.

— Вчера, 7 декабря 1941 года — бесславная дата, — военно-морские и военно-воздушные силы Японской империи внезапно и преднамеренно совершили нападение на Соединенные Штаты Америки.

Соединенные Штаты состояли с этой страной в мире и по просьбе Японии вели переговоры с ее правительством и императором, рассчитывая на установление мира в Тихоокеанском регионе. Всего через час после того, как японские боевые эскадрильи начали бомбежку американского острова Оаху, посол Японии в США и его коллега представили государственному секретарю официальный ответ на недавнее американское послание. В ответе заявлено о бесполезности продолжения дипломатических переговоров, он не содержал никакой угрозы или намека на объявление войны или вооруженное нападение.

В зале воцарилось гробовое молчание. Президент говорил весомо и неторопливо.

— Будет доказано, что нападение планировалось много дней и даже недель, заранее и преднамеренно, — это очевидно, учитывая расстояние, которое разделяет Гавайи и Японию. Во время подготовки к нападению японское правительство сознательно стремилось обмануть Соединенные Штаты фальшивыми заявлениями и выражением надежд на прочный мир.

Вчерашняя атака на Гавайские острова нанесла серьезный урон американским сухопутным силам и флоту. С горечью сообщаю вам, что погибло много американцев. Кроме того, американские корабли подверглись торпедным атакам в открытом океане — между Сан-Франциско и Гонолулу.

Вчера японское правительство также предприняло нападение на Малайю.

Вчера ночью японские войска атаковали Гонконг.

Вчера ночью японские войска напали на Гуам.

Вчера ночью японские войска атаковали Филиппинские острова.

Вчера ночью японские войска совершили нападение на остров Уэйк.

А этим утром японцы атаковали остров Мидуэй.

Долгая пауза; зал по-прежнему молчал.

— Таким образом, Япония предприняла наступление по всему Тихоокеанскому региону. Вчерашние и сегодняшние события говорят сами за себя. Народ Соединенных Штатов уже сформировал свое мнение, и он поймет, что речь идет о жизнеспособности и безопасности нашей страны.

Как главнокомандующий армией и флотом, я распорядился принять все возможные меры обороны.

Но весь наш народ должен представлять себе характер совершенного на нас нападения.

Раздались аплодисменты и быстро затихли.

— Сколько бы времени ни потребовалось нам, чтобы отразить нападение сильного противника, — продолжал президент с нарастающими нотками негодования в голосе, — американцы, уверенные в своей правоте, будут сражаться до полной победы.

Наконец аудитория взорвалась бурей аплодисментов и одобрительных возгласов.

— Думаю, что выражаю волю конгресса и народа, заявляя: мы будем не только защищаться всеми возможными способами, но и застрахуем себя от того, чтобы вероломство в подобной форме больше никогда нам не угрожало.

Идет война. Не следует закрывать глаза на тот факт, что наш народ, территория нашей страны и наши интересы в серьезной опасности.

Опираясь на свои вооруженные силы, на непоколебимую решимость нашего народа, мы неизбежно добьемся победы, — да поможет нам Бог!

Прошу конгресс в связи с неспровоцированным, подлым нападением на нас Японии в воскресенье 7 декабря 1941 года объявить состояние войны вступившим в силу в отношениях между Соединенными Штатами и Японской империей.

 

Часть вторая

ПОРАЖЕНИЕ

 

Глава 5

«МАССИРОВАННЫЕ СИЛЫ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА»

 

Франклин Рузвельт прошел испытание шоком Пёрл-Харбора. Затем наступило облегчение от того, что с неопределенностью наконец покончено. После этого его охватили тревога и горечь в связи с масштабами потерь. За всем этим последовало спокойное осознание факта: страна перешла в состояние войны. Конгресс проголосовал за объявление войны Японии через тридцать три минуты после окончания речи Рузвельта, — лишь один член палаты представителей голосовал против. Большие дебаты отложены; изоляционисты разом притихли, политическая борьба внутри страны, казалось, завершилась, как и борьба разума и чувства в самом Рузвельте. Не было оснований терзаться дурными предчувствиями или обвинять кого-либо. Имел значение лишь один решающий факт: США находятся в состоянии войны.

Но это всего лишь половина войны; чего теперь ждать от Германии? В отношениях с ней президент тоже не проявлял инициативы. Он хотел, чтобы американцы сами осознали неизбежность войны с Гитлером. Но Берлин зловеще затаился, если не считать бурных восторгов в печати по поводу сокрушительного удара японцев. Возможно ли после тщательной подготовки Вашингтона к войне в Европе, с использованием в Тихоокеанском регионе лишь тактики сдерживания, чтобы США остались воевать на Дальнем Востоке в одиночку?

Ответ на этот вопрос мог дать главным образом Адольф Гитлер. Он надеялся, что Япония присоединится к нему в войне с Россией. Поскольку этого не произошло, Гитлер стал подталкивать японцев к войне с англичанами и американцами в Тихоокеанском регионе, к которой он тоже присоединился бы. Кардинальным стратегическим вопросом становилось теперь, примкнет ли Япония, в свою очередь, к войне с СССР. Ведь в противном случае смертельный враг Германии Россия и союзник «Оси» Япония остались бы без второго фронта. Четверть века Гитлер высказывался против войны на два фронта. Вступит ли он в открытую конфронтацию с наиболее могущественной демократией мира, осложнив свою борьбу на два фронта, без усиления давления на Токио с целью заставить его выступить против России? Если же Токио воспротивится этому, выполнит ли Гитлер свое обещание присоединиться к войне Японии с Америкой?

Позиция Англии не вызывала сомнений. Черчилль немедленно воспользовался ситуацией, чтобы выполнить свое обещание объявить войну Японии в течение часа после начала американо-японского конфликта. Хотя британским парламентариям потребовалось больше часа, чтобы вернуться в Лондон и занять свои места в обеих палатах, но уже к полудню 8 декабря Черчилль сдержал свое обещание. Он предупредил парламентариев, что предстоят длительные и тяжелые испытания, но «нас поддерживают четыре пятых населения планеты. Мы несем ответственность за их безопасность и их будущее». Обе палаты проголосовали единодушно за объявление войны Японии. Рузвельт хотел, чтобы Черчилль подождал аналогичного решения конгресса США, но британский премьер действовал так быстро, что послание Рузвельта с соответствующей просьбой запоздало. Официально Англия вступила в войну с Японией на несколько часов раньше, чем Соединенные Штаты. Отношения между атлантическими союзниками теперь изменились. Когда один представитель британского руководства на следующий день после нападения на Пёрл-Харбор попробовал высказаться за сдержанный подход к Вашингтону, какой проявлял Лондон в то время, когда участие в войне США стояло под вопросом, Черчилль ответил, бросив косой взгляд на этого человека:

— В такой манере мы говорили с этой страной, когда обхаживали ее. Теперь она в гареме и говорить с ней следует иначе!

Напряженно ожидая выпада Гитлера, Рузвельт одновременно готовил народ к трудной работе. Даже в военной обстановке он не оставил практику давать 9-го числа каждого месяца пресс-конференцию, хотя, как предупреждал президента Эрли, журналисты узнают от него «чертовски мало». Репортеры заполняли помещение для пресс-конференции очень медленно, поскольку каждый подвергался досмотру агентов службы безопасности. Во время паузы между вопросами Рузвельт шутливо заметил по поводу обыска Мэй Крейг, что наймет для этого агента-женщину.

Президент выдал жаждавшим информации репортерам лишь немного новостей. Этим утром совершено нападение на Кларк-Филд на Филиппинах. Сообщил также, что встречался с руководством Совета по приоритетным поставкам и ассигнованиям и договорился об ускорении выпуска промышленной продукции в нынешнем объеме и расширении всей производственной программы. Президент приберег свои главные выводы для беседы вечером у камелька. Начал он с обзора десятилетнего периода агрессивной политики Японии, достигшей кульминации в нападении на Пёрл-Харбор. Беседа привлекала внимание слушателей к одной цели, одной задаче.

— Теперь мы находимся в состоянии войны. Мы воюем все как один. Каждый мужчина, женщина и ребенок — партнеры в решении самой серьезной в истории Америки проблемы. Мы должны переживать сообща плохие и хорошие новости, поражения и победы, успехи и неудачи в войне.

Пока новости неутешительны. Мы потерпели серьезную неудачу на Гавайях. Наши войска на Филиппинах, включая мужественных бойцов из стран Содружества, ведут тяжелые бои, но энергично защищаются. Сообщения об обстановке вокруг островов Гуам, Уэйк и Мидуэй пока неясны, но нужно быть готовыми к их захвату противником.

Несомненно, список жертв боев в первые несколько дней окажется большим... Война будет не только долгой, но и тяжелой. Но Соединенные Штаты не удовлетворит в ней никакой иной результат, кроме победы, полной и окончательной.

Рузвельту приходилось все еще считаться с тем неудобным фактом, что нацисты не объявили войну и, возможно, не объявят. Он просто отделался констатацией того, что Германия и Италия «считают себя участниками войны против США в такой же степени, как против англичан и России». Много недель, говорил президент, Германия убеждала Японию, что если та начнет войну, то получит «полный и постоянный контроль над всем Тихоокеанским регионом» и что если Токио воздержится от этого, то он не получит ничего.

— В этом состоит их простая и очевидная большая стратегия. Вот почему американцы должны понять, что этому нужно противопоставить аналогичную большую стратегию. Нам следует понимать, например, что японские успехи в войне против Соединенных Штатов в Тихоокеанском регионе способствуют немецким операциям в Ливии; что германские успехи на Кавказе неизбежно помогут Японии в ее наступлении на Голландскую Ост-Индию; что удары немцев по Алжиру или Марокко открывают путь для наступления Германии в Южной Америке и в зоне Панамского канала...

Белый дом принял теперь облик военного объекта, но в своей собственной, специфичной форме. Вход в особняк по ночам больше не освещался. Миссис Генриетта Несбитт, ответственная за хозяйственную часть, купила занавеси для затемнения. Обитателям дома выдали противогазы — их тут же убрали в укромные места. Моргентау, контролировавший службу безопасности, приказал удвоить охрану. Он хотел также окружить компаунд Белого дома солдатами и поставить у подъездов легкие танки, но Рузвельт с этим не согласился. Никаких танков и людей в военной форме за забором, огораживающим компаунд, — лишь по одному солдату через каждые 100 футов по внешнему периметру. Срочно начались работы по оборудованию бомбоубежища в подвале министерства финансов, но президент не воспринимал этого всерьез. Он сказал Моргентау, что спустится в бомбоубежище лишь в том случае, если сможет сыграть в покер на золотой запас министерства финансов.

Прошел вторник, затем среда — из Берлина никаких заявлений. Но к этому времени Гитлер уже приготовился выступить с речью и просто ожидал удобного момента. Получив в своей штаб-квартире за линией кровопролитного русского фронта известие о нападении на Пёрл-Харбор, он вернулся самолетом в Берлин в ночь с 8 на 9 декабря. Фюрер объявит войну Соединенным Штатам и не станет требовать от Японии присоединиться к войне с Россией. В обосновании такого решения, как обычно, сочетались трезвый расчет и личные эмоции. Гитлер не мог блефовать перед Токио, поскольку Рузвельт заходил в своих провокациях так далеко, что война между Германией и Америкой становилась неизбежной в любом случае. Фюрер мало чем мог помочь Японии на Тихоокеанском театре войны, а потому его возможности шантажа Токио были минимальны. Япония не могла нанести СССР смертельный удар с востока — Сталина защищали тысячи миль сибирского пространства. Лучше, если Япония сосредоточит свои военные усилия на фронтах в Тихоокеанском регионе, и поскольку война и так приобрела глобальный характер, то чем мощнее японские удары в Тихоокеанской зоне, тем лучше положение Гитлера в Атлантике, где он стремился перекрыть пути снабжения Англии и России американскими товарами и военным снаряжением. Кроме этого, в оценках Гитлером ситуации всегда играли значительную роль ксенофобия и расизм. Он не нуждался в помощи расово неполноценной Японии, чтобы разгромить русских, а к американцам, наполовину иудаизированным, смешавшимся с неграми и, конечно, не способным воевать, испытывал ненависть и презрение.

Месяцами фюрер сдерживал себя перед лицом угроз и оскорбительных ярлыков, которые навешивал ему Рузвельт. Теперь его ненависть могла прорваться наружу. Одиннадцатого декабря Гитлер появился на заседании марионеточного рейхстага, собравшегося в здании Королевской оперы в Берлине. Начал он с обличения «человека, который любит расположиться с комфортом для беседы у камелька, когда наши солдаты ведут бои на заснеженной, обледеневшей территории, человека, который является главным виновником этой войны...».

— Я оставлю без внимания оскорбительные выпады, предпринятые против меня этим так называемым президентом. То, что он называет меня гангстером, не столь важно. В конце концов, это слово изобретено не в Европе, а в Америке, которой как раз и не хватало гангстеров. Кроме того, Рузвельт не способен меня оскорбить, поскольку я считаю его таким же безумцем, каким был Вильсон... Сначала он провоцирует войну, затем фальсифицирует ее причины, а потом кутается в мерзкий плащ христианского лицемерия и постепенно, но неуклонно ведет человечество к войне, не без того чтобы просить Бога засвидетельствовать честность его усилий в характерной манере старого масона...

Непроходимая пропасть разделяет мои идеи и идеи Рузвельта. Рузвельт происходит из богатой семьи и принадлежит к классу, чей путь отполирован демократией. Я же выходец из небольшой бедной семьи и вынужден был пробивать себе дорогу в жизни трудом и усердием.

Гитлер продолжил противопоставление себя и президента: во время большой войны Рузвельт устроился в теплом местечке, в то время как фюрер был простым солдатом. Рузвельт входил в элитные 10 тысяч — фюрер вернулся с войны таким же бедняком, каким ушел на нее. После войны Рузвельт занялся финансовыми спекуляциями, а Гитлер лежал в госпитале. Как президент Рузвельт ни на йоту не улучшил жизнь населения своей страны. Окруженный евреями, он обратился к войне как средству отвлечь внимание народа от внутренних провалов.

Немецкий народ желает только одного — обеспечения своих прав.

— Он добьется осуществления своих прав, даже если тысячи Черчиллей и Рузвельтов сговорятся против него...

Я распорядился, чтобы американскому поверенному в делах вручили сегодня паспорт с выездной визой, а также о следующем...

Дальнейшие слова Гитлера потонули в аплодисментах — депутаты вскочили на ноги. В полдень того же дня Риббентроп холодно вручил американскому поверенному в делах декларацию об объявлении войны Германией и удалился. Несколько позже три страны — участницы «Оси» заявили о своей непоколебимой решимости не складывать оружия, до тех пор пока не будет разгромлен англо-американский альянс, а также не заключать сепаратного мира. Президент отправил в конгресс письменные послания с просьбой признать состояние войны США с Германией и Италией. Ни один конгрессмен не голосовал против этого.

 

 

ГОСТЬ НА РОЖДЕСТВО

Почти все вести с Тихоокеанского театра войны не радовали. Вслед за Пёрл-Харбором японцы наносили молниеносные удары по Филиппинам, Гуаму, Мидуэю, Уэйку, Кота-Бахру, Сингапуру, Таиланду и Гонконгу. Небольшой гарнизон Гуама при сложившемся неравенстве сил оказался не способен защитить остров. На Уэйке морская пехота сбросила в море первый японский десант, но было ясно, что при весьма ограниченных возможностях Тихоокеанского флота оказать помощь японцы могут вернуться. Уничтожив военную базу Кларк-Филд близ Манилы, самолеты противника подвергли бомбардировке базу ВМС Кавите. Японцы, располагая полной свободой действий на море и в воздухе, перебрасывали войска и вооружение на запад, юг и восток.

Наиболее шокирующая весть пришла в Вашингтон 10 декабря. Японские бомбардировщики, стартовавшие с базы в Сайгоне, обнаружили в море без авиационного прикрытия военные корабли «Принц Уэльский» и «Риналз». Оба корабля, подвергшиеся бомбардировкам и торпедным атакам, затонули. Узнав об этом, Черчилль рвал и метал: японский флот господствовал от Индийского до восточной части Тихого океана.

Рузвельт и военное руководство оказались в том самом весьма затруднительном положении, которого так долго опасались: сократив до минимума ресурсы из-за помощи союзникам, армия и флот страны оказались неожиданно перед необходимостью обеспечить охрану десятков жизненно важных объектов и районов. Ходили слухи, будто японские боевые корабли снова направились к Гавайям, Панаме и даже Калифорнии. Прибрежные города умоляли о защите. Армия и флот не могли позволить, чтобы их застигли врасплох во второй раз. Но в первое время в их действиях было много импровизации и сумбура. Подразделения противовоздушной обороны направлялись к Западному побережью недоукомплектованные пушками. Персонал авиационных училищ передавался в боевые части. Конвой из 5 кораблей, с пехотой, артиллерией, военным снаряжением и 70 пикирующими бомбардировщиками и истребителями на борту, на полпути к Филиппинам отозвали с целью возвращения на Гавайи. Но Стимсон и Маршалл, стремившиеся подбодрить Макартура в его трудной миссии, обратились за помощью к президенту, который попросил командование флота пересмотреть свое решение. Конвой направили в Брисбен.

Все эти дни Рузвельт сохранял суровую невозмутимость, которая временами уступала место расслабленности и шуткам. Он не только был невозмутим, но и следил за тем, чтобы выглядеть так. Нашел время, чтобы написать Эрли любопытное письмо с откликом на многочисленные комментарии такого рода: «...президент воспринимает чрезвычайную ситуацию спокойно, выглядит прекрасно и кажется человеком без нервов». Порой забывают, писал Рузвельт, что президент сталкивался со всем этим в Первую мировую войну, лично посетил практически все оборонные объекты внутри страны и многие за рубежом, весной 1918 года совершил поездку в Европу на эсминце и «вероятно, видел гораздо большую часть нынешней зоны боевых действий, чем любой другой американец». Долгое время Рузвельт оправдывался в связи с тем, что не надевал военную форму во время Первой мировой войны; теперь он чувствовал себя психологически в форме Верховного главнокомандующего вооруженными силами страны.

Первая реакция Рузвельта на это величайшее испытание в его жизни — объединить страну; следующий шаг — объединить все силы мира, противостоявшие странам «Оси». Черчилль поинтересовался, не может ли он немедленно приехать в Вашингтон для переговоров по военной ситуации; Рузвельт с готовностью согласился. Пока Черчилль перемещался на запад на борту своего нового линкора «Герцог Йорк», Рузвельт предпринимал усилия для укрепления духа единства, который появился в стране после Пёрл-Харбора.

Что касается солидарности политических партий, тут проблем не было. Президент с удовлетворением принял заявления председателей демократической и республиканской партий, обязавшихся сотрудничать во время войны, и высказал пожелание, чтобы обе партии способствовали укреплению гражданской обороны. Не было проблемы и с перенесением на будущее больших дебатов. Бывшие изоляционисты опережали друг друга в выражении поддержки. Наибольшую тревогу вызывало продолжавшееся противостояние предпринимателей и профсоюзов. Эффективность Посреднического совета национальной оборонной промышленности была подорвана выходом из него представителей Конгресса производственных профсоюзов. Для установления социального мира в промышленности требовался новый посреднический орган. Вскоре после Пёрл-Харбора президент попросил профсоюзных лидеров и Консультативный совет по бизнесу при министерстве торговли выделить своих представителей на конференцию по вопросам выработки принципиальной политики в области трудовых отношений на время войны. Первой и главной целью конференции, дал ясно понять президент, должно стать согласие всех сторон на проведение забастовок в период войны.

Президент пригласил участников конференции в Белый дом на предварительную беседу. Пришли промышленники, ненавидевшие Рузвельта: Льюис, порвавший с президентом во время предвыборной кампании 1940 года, Грин, дружелюбно настроенный, но настороженный. Президент приветствовал каждого из делегатов и затем обратился к ним с почти полуторачасовой речью: говорил, что необходимо быстро достичь соглашения; ограничить время на произнесение речей в ходе конференции; о самодисциплине. Сказал, что размышляет сейчас над старой китайской пословицей: «господи, измени твой мир и начни с меня».

Между профсоюзами и предпринимателями различий немного, продолжал Рузвельт.

— Это напоминает старую притчу Киплинга о «Джуди О'Грэди и полковничьей леди». Под кожей они совершенно одинаковы. Это справедливо для нашей страны, особенно нашей страны, и мы хотим это сохранить.

Манера его речи, отмечала Фрэнсис Перкинс, отличалась здравомыслием и бодростью, уверенностью и серьезностью в сочетании со скромностью. Трагедия Пёрл-Харбора, предстоящие опасности действовали на него как своеобразное средство духовного очищения и делали его сильнее и целеустремленнее. Делегаты возвращались на предприятия глубоко взволнованные речью президента, даже если и не вполне уверенные в том, что выработали с ним единую позицию.

Приближалось Рождество — необычное Рождество для страны и Рузвельтов. Тысячи мужчин брали свои последние отпуска перед выходом в море; другим тысячам отменили рождественские увольнительные; с военных складов разобрали все военное снаряжение. Семья Рузвельта не была свободна от тревог, связанных с войной. В Нью-Йорке за несколько дней до Рождества Джозеф Лэш имел телефонный разговор с Элеонорой Рузвельт. В ее доме на Шестьдесят пятой улице он увидел ее встревоженной и подавленной; Элеонора сослалась на трудный день и разрыдалась. Лэш поинтересовался: это неприятности по работе в Агентстве гражданской обороны ее расстроили? Нет, дело не в этом. Элеонора сказала, что она и президент проводили сына Джеймса, он отбыл на Гавайи, а также Эллиотта. Конечно, они должны выполнять свой долг, но все равно разлука переживается тяжело. Даже по закону средних величин не все ее мальчики вернутся с войны. И снова заплакала, но взяла себя в руки. Никто не заметил, чтобы плакал президент, — возможно, не умел. На его письменном столе лежал, ожидая подписи, законопроект, предусматривавший отправку на войну 7 миллионов человек от 20 до 44 лет.

Говорили, что в Белом доме остается одна отрада — Фала. Но 22 декабря в Вашингтон прибыл Уинстон Черчилль, — и жизнь в Белом доме мгновенно преобразилась.

Рузвельт ожидал Черчилля в Вашингтонском аэропорту, опираясь на свой автомобиль, когда премьер появился со стороны Хэмптон-Роудс, куда прилетел и высадился вместе с окружением. С неизменной толстой сигарой в зубах, премьер-министр прошел прямо к президенту «и пожал его сильную руку тепло и непринужденно», писал впоследствии Черчилль. После неофициального обеда на семнадцать персон премьер-министра поместили в большой спальне напротив комнаты Гопкинса, рядом с любимой комнатой Черчилля, где висела туристическая карта.




Читайте также:
Почему человек чувствует себя несчастным?: Для начала определим, что такое несчастье. Несчастьем мы будем считать психологическое состояние...
Как распознать напряжение: Говоря о мышечном напряжении, мы в первую очередь имеем в виду мускулы, прикрепленные к костям ...
Почему люди поддаются рекламе?: Только не надо искать ответы в качестве или количестве рекламы...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (336)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.032 сек.)
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7