Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


ПОПРАВКА: РОССИЯ, ВО-ВТОРЫХ




Порадовавшись, что Черчилль явно поддерживает план открытия второго фронта посредством десанта через пролив, президент обратился к щекотливому делу — посвятить Кремль в проблемы и возможности реализации плана. К сожалению, писал он Сталину, слишком большие пространства мешают нам встречаться. Рузвельт выражал надежду, что следующим летом они проведут несколько дней вместе, рядом с общей границей двух стран у Аляски, но до этого, он надеется, Сталин пришлет Молотова, чтобы обсудить «крайне важное военное предложение, касающееся использования наших вооруженных сил таким образом, чтобы облегчить положение на вашем критическом Западном фронте».

Неделей позже Сталин ответил, что пошлет Молотова «для обмена мнениями по вопросу организации второго фронта в Европе в ближайшем будущем». Он также надеялся на личную встречу. Рузвельт отнесся с удовлетворением к перспективе прибытия очередного комиссара по иностранным делам, полагая, как всегда, что проблемы и недоразумения лучше всего разрешаются путем переговоров лицом к лицу. «Знаю, что вы не против того, чтобы я был зверски откровенным, — писал президент Черчиллю несколько недель ранее. — Поэтому говорю вам, что, по-моему, лично я могу вести дела со Сталиным лучше, чем ваш МИД или мой Государственный департамент. Сталин не любит манеры ваших высокопоставленных лиц. Ему кажется, что я лучше, и надеюсь, он останется при своем мнении и в дальнейшем...»



Молотов прибыл в Белый дом в полдень 29 мая 1942 года. Он приехал в США в состоянии неопределенности и настороженности, о чем свидетельствовали пистолет, хранившийся (вместе с сосиской и куском черного хлеба) в его багаже. Комиссар покинул Москву раздраженным задержкой военных поставок США, отклонением этих поставок на другие фронты и проволочками в планах, касавшихся второго фронта. По пути в Вашингтон Молотов сделал остановку в Лондоне и подписал с Иденом мирный договор на двадцать лет. Он обнаружил также, что Черчилль старательно избегал ясности относительно высадки войск союзников на континент. В это время осуществлялись неудачные наступательные операции Советов в Крыму и к югу от Харькова.

Вскоре народный комиссар иностранных дел разместился в комнате на этаже для семейных гостей Белого дома вместе с пистолетом и всем остальным. Затем он встретился с президентом в присутствии Халла, Гопкинса, Литвинова и двух переводчиков. Вначале разговор не клеился. При всем своем расположении к прямым переговорам Рузвельт находил Молотова жестким и скрытным; кроме того, мешали паузы для перевода. Пытаясь определить почву для взаимного доверия, Рузвельт предположил, что Советы могли бы выработать какую-то формулу взаимопонимания с немцами относительно военнопленных. Молотов резко отмел любую идею контактов с вероломными нацистами, на что президент заметил, что у него аналогичные проблемы: в японском плену с американскими военнослужащими не так обращаются — кормят по нормам питания японских солдат (это же «форменный голод для любого белого человека»). После беспорядочного разговора на разные темы, кроме темы второго фронта, Гопкинс высказал предположение, что народный комиссар, возможно, желает отдохнуть.

Обстановка разрядилась после коктейлей и ужина в тот вечер. Президент долго рассуждал о проблемах разоружения после войны, поддержания порядка в Германии и Японии, гарантиях мира по крайней мере на двадцать пять лет или на столько, сколько проживет их поколение — Рузвельта, Сталина и Черчилля. Молотов оказался заинтересованным, даже любезным собеседником. На следующий день Рузвельт пригласил Маршалла и Кинга, попросив Молотова вкратце рассказать о стратегической ситуации. Русский гость обрисовал ее в мрачных тонах. Гитлер способен в ходе очередного генерального наступления использовать столько живой силы и техники, что Красная армия может не выдержать. Нацисты усилятся в огромной степени, если им удастся овладеть украинской продовольственной и сырьевой базой и кавказской нефтью. Такова зловещая перспектива. Но если американцы и англичане создадут новый фронт и отвлекут в 1942 году 40 немецких дивизий, Россия либо разобьет Германию в 1942 году, либо гарантирует ее полный разгром. Это должно быть сделано в 1942 году, а не в 1943-м, потому что в 1943 году Гитлер станет полным хозяином континента и задача его разгрома неизмеримо усложнится.

Молотов ждал прямого ответа: какова позиция Рузвельта относительно второго фронта?

Рузвельт, готовый ответить на этот вопрос, предпочел, чтобы высказался Маршалл. Достаточно ли ясна обстановка, спросил он начальника штаба, чтобы мы сообщили господину Сталину: подготовка к созданию второго фронта уже идет? Генерал ответил утвердительно. Затем Рузвельт попросил Молотова передать своему правительству, что оно может ожидать открытия второго фронта уже «в этом году». Встревоженный столь очевидным обязательством, Маршалл заговорил о проблемах: нехватке грузового флота, необходимости сосредоточения достаточного количества войск для броска через пролив, обеспечении превосходства в воздухе. Кинг уделил особое внимание пугающим потерям на морских линиях коммуникаций с Мурманском: только предыдущим днем — эсминец и 5 из 35 грузовых кораблей конвоя. Адмирал выразил надежду, что советские ВВС осуществят бомбардировки немецких баз ВВС и подводных лодок в Северной Норвегии. Молотов поддержал предложение президента, чтобы 24 тяжелых бомбардировщика поднялись в воздух из Хартума для бомбардировок нефтяных полей в Румынии и участков оккупированной советской территории, однако отнесся прохладно к идее президента о поставках американских истребителей из Аляски в Сибирь. Участники переговоров сделали перерыв для официального ленча; в ходе его Молотов поделился своими воспоминаниями о встречах с Гитлером и Риббентропом: «Это два самых несговорчивых человека» из всех, с кем ему приходилось иметь дело. Президент предложил тост за мудрое руководство Иосифа Сталина — он ожидает с ним встречи.

Так Рузвельт взял на себя судьбоносное обязательство. Позднее возникнут споры — что именно обещал президент, какого рода второй фронт имел в виду, где и когда. Но переговоры с Молотовым подразумевали вполне определенное: Англия и Соединенные Штаты обеспечат в августе или сентябре 1942 года переброску через пролив сухопутных сил и авиации. В ретроспективе позиция Рузвельта вполне понятна; на него произвел впечатление рассказ Молотова о тяжелой обстановке на Восточном фронте, хотя народный комиссар и подчеркивал, что Россия никогда не капитулирует. Новости с фронта хуже день ото дня. Ранее решено, что на западе предпримут быструю десантную операцию, если Россия окажется не в состоянии держать фронт. Кажется, это время наступило.

Более того, президент испытывал неловкое чувство. Не так давно он пообещал русским поставки общим весом 4,1 миллиона тонн; из них 1,8 миллиона тонн — самолеты, танки и артиллерийские орудия. Вскоре выяснилось, что из-за нехватки грузовых судов, из-за производственных неурядиц и запланированного увеличения поставок Англии выполнить обещание невозможно. Рузвельт решил отложить еще не осуществленную военную помощь, которая понадобится русским летом, и сократить общие поставки более чем на две трети. На встрече с Молотовым он обосновывал это сокращение тем, что оно высвободит большое число кораблей для переброски в Англию снаряжения, необходимого для открытия второго фронта. Молотов напомнил президенту, что поставки невоенные, например железнодорожных рельсов, имеют прямое отношение к поддержанию стабильности фронта.

Последовали споры; каждый корабль с поставками, отправленный в Англию, доказывал Рузвельт, приближает открытие второго фронта, — Советы не могут есть пирог и ожидать, что он останется целым. У Молотова свои возражения: второй фронт станет сильнее, если прочно стоит первый фронт. Что произойдет, заострил он разговор, если Советы получат меньше поставок, а второй фронт так и не откроется? Очевидно почувствовав, что предложение президента содержит слабину, Молотов стал более настойчив: с каким ответом относительно второго фронта он вернется в Москву? Президент смягчился — объявил гостю, что английские и американские военные уже готовы обсуждать практические проблемы высадки союзников и прочее; между тем знал, что Черчилль все еще упирает на трудности операции в 1942 году и до сих пор вынашивает планы вторжения в Норвегию и Французскую Африку.

Обещание в частном порядке — одно, официальное обязательство — совсем другое. Молотов хотел последнего. Он предложил включить пункт о втором фронте в коммюнике о переговорах, опубликовать в Вашингтоне и Москве тексты: «В ходе переговоров достигнуто полное взаимопонимание относительно неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году». Маршалл считал такое заявление слишком крутым и предложил снять ссылку на 1942 год, но Рузвельт пожелал ее сохранить. Молотов уехал из Вашингтона довольным, с декларацией о втором фронте в кармане. Президент писал Винанту, что к концу визита русский гость стал «на самом деле коммуникабельным».

Черчилль следил за этими событиями с нарастающим беспокойством. Когда Молотов вернулся в Лондон с коммюнике, Черчилль одобрил его публикацию, чтобы ввести в заблуждение противника, но друзей он не хотел обманывать. Премьер сообщил Молотову устно и письменно, что, хотя подготовка продвигается вперед, он не обещает открытия второго фронта в 1942 году. Когда Молотов сказал, что согласился на сокращение поставок, на Черчилля это не подействовало. Каким образом предложение Рузвельта сократить тоннаж поставок России поможет разрешить проблему высадки небольшой армии на сильно укрепленном побережье Европы? Широкомасштабное вторжение в 1943 году — на это он полностью согласен, а совершить в 1942 году запланированное на 1943-й, еще лучше, если возможно. С такими туманными заверениями Молотов прилетел в Москву и на заседании Верховного Совета в присутствии Сталина процитировал коммюнике — под ликование участников.

Черчилль направил в Вашингтон лорда Луиса Маунтбэттена, молодого, предприимчивого начальника отдела общевойсковых операций, — познакомить Рузвельта с некоторыми сложными проблемами организации контрудара через пролив в 1942 году. Когда Маунтбэттен сообщил премьеру, что Рузвельт говорил о «жертвенной высадке», если Россия приблизится к поражению, Черчилль решил сам вылететь в Вашингтон, чтобы предупредить «некоторое отклонение от рельсов» со стороны президента. Военное руководство при премьере продолжало решительно возражать против высадки на континенте в 1942 году, однако он знал, что Стимсон и Маршалл активно выступают за проведение операции. Рузвельт по обыкновению обрадовался визиту Черчилля и впервые пригласил его погостить в Гайд-Парке. Когда премьер-министр, Брук и Исмэй покинули 17 июня Лондон, поступили сообщения из Африки об общем отступлении англичан и приближении войск Роммеля к Тобруку.

Через два дня президент стоял у своего автомобиля, а самолет с Черчиллем на борту запрыгал на небольшой взлетно-посадочной полосе у Гайд-Парка. Рузвельт показал премьер-министру свое авто с откидным верхом, повез гостя вокруг поместья на лужайку, выходившую к реке. Черчилль пережил несколько тревожных моментов: хозяин, пользуясь ручным управлением, делал повороты и давал задний ход на травянистых склонах, а затем помчался по густому лесу, стремясь ускользнуть от секретной службы. Президент успокаивал премьера, предлагая пощупать его бицепсы, — по его мнению, им позавидовал бы спортсмен-призер. Всю дорогу они разговаривали, причем Черчилль стремился не отвлекать Рузвельта от управления автомобилем. После ленча разговор продолжался в небольшом, теплом кабинете Рузвельта рядом с входом в дом. Подготовка к высадке идет полным ходом, говорил Черчилль президенту, но никто из британских военачальников не стал бы утверждать, что план на 1942 год имеет хоть какой-нибудь шанс на успех. Есть ли план у американского штаба; что понадобится для высадки; кто будет командовать десантом? Вечером два лидера сели в президентский поезд, идущий в Вашингтон.

На следующий день, едва Черчилль вошел в кабинет президента, появился секретарь с телеграммой. Рузвельт прочитал розовый листок и, не говоря ни слова, передал его Черчиллю: «Тобрук капитулировал. 25 тысяч солдат взяты в плен». Черчилль заметно вздрогнул, — поражение он принял бы, но это — позор. Короткий миг оба молчали; затем Рузвельт произнес:

— Чем мы можем помочь?

— Дайте нам столько танков «шерман», сколько сумеете, и отправьте их на Ближний Восток как можно быстрее.

Президент послал за Маршаллом. Начальник штаба едва наскреб достаточно современных танков для собственных бронетанковых подразделений в связи с перебоями в их производстве, но он вошел в положение.

— Скверное дело отнимать у солдат оружие, — сказал он, — но если в оружии нуждается Черчилль, он должен его иметь.

Из-за падения Тобрука сопротивление англичан открытию второго фронта в Европе в 1942 году усилилось. План умирал с трудом. Черчилль и его генералы продолжали на словах признавать важность удара через пролив, отыскивая одновременно бесчисленные причины и поводы, чтобы этого не произошло. Рузвельт в целом продолжал поддерживать план, посылая в то же время корабли и поставки на другие участки широкого фронта в Африке и Азии. Стимсон ходатайствовал за план вместе с Маршаллом, до тех пор пока Рузвельт не отправил их, а также Гопкинса и Кинга в Лондон спорить с англичанами. Он снабдил их противоречивыми инструкциями: настойчиво бороться за высадку во Франции в этом году, но если это «в конечном счете и определенно не удастся», определить другое место, где войска США станут в 1942 году участвовать в боевых действиях. Американцы натолкнулись на непреодолимое сопротивление англичан второму фронту в Европе. Были рассмотрены другие пути использования американских войск в 1942 году; все больше внимания привлекала Северо-Западная Африка.

Президент уже не мог настаивать, особенно после того, как его собственные действия стали противоречить плану 1942 года. Уступив англичанам, он добивался выполнения решения по Африке, поскольку уходило время и для проведения операции меньшего масштаба. Когда Гопкинс телеграфировал, что англичане склонны к проволочкам в осуществлении этого решения, Рузвельт потребовал, чтобы планирование операции началось немедленно и высадка в Африке произошла не позднее 20 октября. С облегчением узнав, что эти действия наконец начались, сказал Гопкинсу: «Передай Черчиллю, что приказы теперь — вперед до полного!»

Кто даст знать обо всем медведю в Москве? После обнадеживающих переговоров и полуобещаний каким образом сообщить Сталину, что удара через пролив в 1942 году не будет? Черчилль, направлявшийся в Каир произвести перестановки в ближневосточном командовании после броска Роммеля на восток, мрачно вызвался заехать в Москву, чтобы поделиться дурными вестями. Президент предложил проинформировать Сталина о том, что порядок военных операций на 1942 год определен, но не раскрывать их характера.

— Для нас существенно помнить о своеобразии личности нашего союзника, — говорил Рузвельт, — и о той сложной и опасной ситуации, в которой он находится. Думаю, нам следует попытаться поставить себя на его место, — ни от кого, чья страна подверглась нападению, нельзя ожидать подхода к войне с глобальной точки зрения.

Черчилль вылетел из Каира в Москву 10 августа — с таким чувством, будто везет большой кусок льда на Северный полюс. Для русских это тяжелое время. Немецкие войска взяли Севастополь и оккупировали весь Крым. Легко овладев Ростовом, форсировали Дон и начали медленно двигаться к Сталинграду. Южнее продвинулись к восточному побережью Черного моря, проникнув в предгорья Кавказа и устремляясь к вожделенным нефтяным месторождениям на юго-востоке. Сталин, вновь столкнувшись с отчаянными нехватками всего необходимого, не мог забыть перебои в поставках и их отклонения, с которыми Черчилль и Рузвельт либо мирились, либо сами им потворствовали, — отклонения в Тихоокеанский регион, на Ближний Восток и даже в Англию. После того как десятая часть конвоя в Мурманск была уничтожена, Черчилль распорядился прервать столь опасные экспедиции в те длинные летние дни. Сталину он сказал, что не может защищать конвои большими военными кораблями, так как крупные потери поставят под угрозу «все военно-морские силы союзников в Атлантике». В конце июля Сталин с возмущением ответил, что войны без потерь не ведутся и СССР несет гораздо большие потери, и добавил: «Я со всей определенностью заявляю, что советское правительство не может дожидаться открытия второго фронта в Европе до 1943 года».

Вместе с Черчиллем в Москву вылетел Гарриман; он информировал обеспокоенного Рузвельта о происходящем телеграммами. В первую вечернюю встречу Сталин, сообщал Гарриман, парировал аргументы Черчилля с резкостью, близкой к оскорблению. Нельзя выигрывать войны, говорил он, если бояться немцев. Он проявил мало интереса к идее открытия второго фронта в 1943 году. Черчилль искусно перевел разговор в русло обсуждения массированных бомбардировок немецких городов — тема, которую Сталин согласился обсуждать, — и затем перешел к планам вторжения в Северную Африку. Сталин тотчас живо заинтересовался этими планами и задолго до осуществления блестяще их обосновал.

На следующий вечер, однако, атмосфера переговоров вновь ухудшилась. Открывая встречу, Сталин вручил Черчиллю и Гарриману памятную записку с подтверждением, что открытие второго фронта в 1942 году «предрешено» во время поездки Молотова; Советы строили планы на летние и осенние месяцы своей военной кампании с учетом открытия этого фронта; срыв высадки в Европе не только «наносит моральный удар по советскому общественному мнению», но и ухудшает военные позиции англичан и американцев. Сталин сказал: если бы английская пехота сражалась с немцами, так же как русские или те же Королевские ВВС, то не столь боялась бы их. Черчилль ответил:

— Я прощаю это замечание только из-за храбрости русских солдат.

Когда Гарриман коснулся планов переброски американских самолетов через Сибирь, диктатор повернулся к нему и отрезал:

— Войны не выигрываются планами.

На следующий вечер, сообщал Гарриман Рузвельту, произошла неожиданная смена настроения. На официальном обеде Сталин находился в прекрасном расположении духа и, казалось, совершенно забыл о неприятностях предыдущего вечера. В ходе заключительной встречи пригласил Черчилля в свои апартаменты и, представив гостю свою дочь Светлану, уделил беседе с ним шесть часов. «В целом, — телеграфировал Черчилль Рузвельту, — я определенно доволен своим визитом в Москву». Рузвельт телеграфировал Сталину: «Нам нужно объединить свои силы против Гитлера как можно раньше».

Рузвельт, подобно другим политикам, удивлялся смене поведения русских в этой короткой серии встреч. Но с такими же мистифицирующими переменами сталкивались прежде Гарриман и Иден. Делались предположения, что Сталин сам по себе настроен дружелюбно, но занимает жесткую позицию в присутствии членов Политбюро или во время их информирования о переговорах. Возможно, все обстояло проще: во время визита Черчилля в Кремль поступали тревожные сообщения с фронта, особенно из Сталинграда.

И все же Сталин фигура глубоко неоднозначная. Даже осуждая американцев и англичан за недостаточную помощь, он, должно быть, оценивал стратегический аспект взятия на себя Советами основного бремени боев на суше в 1942 году, потому что никогда не терял из виду долговременные, послевоенные решения. Если англичане и американцы медлят с возвращением в Европу, где будут стоять армии союзников после разгрома Германии?

 

 

АЗИЯ, В-ТРЕТЬИХ

Все непосредственные решения, рождавшиеся в бурлящем котле мировых кризисов и конфликтов, все импровизации и целесообразные действия оказывали долговременное влияние. Несомненно, Гопкинс выражал многое из того, что чувствовал сам президент, когда писал Винанту после отъезда Молотова из Вашингтона в июне: «Мы никак не сможем организовать вместе с англичанами мир, не привлекая русских в качестве равноправных партнеров. К этому делу, если все наладится с Чан Кайши, я подключил бы и Китай. Время „бремени белого человека“ ушло. Огромные массы людей попросту не намерены терпеть это, — клянусь, я не понимаю, почему они должны терпеть...» Но Советы едва ли чувствовали бы себя равноправными партнерами, если бы, понеся неравную долю потерь среди Объединенных Наций, не получили дополнительной доли послевоенных компенсаций. Так же дело обстояло с китайцами и индийцами.

Пока Черчилль охлаждал в Москве горячие надежды на второй фронт, его политический курс в Азии подвергался суровому испытанию. Неудача миссии Крипса спровоцировала кризис в партии «Индийский национальный конгресс». Ганди и другие воинственные политики призывали к гражданскому неповиновению. Неру мучила дилемма: он ненавидел фашизм, поддерживал идею создания Объединенных Наций, восхищался борьбой русских и китайцев против агрессоров; искренне верил, что победа Объединенных Наций необходима для освобождения Индии; но он же не доверял англичанам и стремился держаться поодаль от своего вождя Ганди и других националистов по мере продвижения Индии к независимости. На встрече руководства «Индийского национального конгресса» в конце апреля Неру поддержал выдвинутую по инициативе Ганди резолюцию, призывавшую, чтобы земля горела под ногами японских оккупантов, однако он и не поддерживал и не противостоял военным усилиям Англии. «Долой из Индии!» — требовал Ганди от англичан. Вскоре под этим лозунгом объединились тысячи людей.

В начале лета, в пик эмоционального подъема, Ганди обратился к Рузвельту с посланием. «Дорогой друг, — так оно начиналось, — я дважды упустил возможность посетить вашу великую страну. Мне выпала привилегия иметь в ней многочисленных друзей, которых я знаю и с которыми не знаком... Я много почерпнул из произведений Торо и Эмерсона. Упоминаю об этом, только чтобы вы знали, насколько я привязан к вашей стране». Он продолжал писать в том же духе о Великобритании. Его обращение о безоговорочном прекращении британского правления продиктовано, по словам Ганди, добрыми намерениями.

«Моя личная позиция ясна. Я ненавижу войны. Поэтому, если бы я мог убедить своих соотечественников, они внесли бы наиболее эффективный и решительный вклад в пользу почетного мира. Но мне известно, что не все искренне верят в ненасилие». Поэтому он предложил: если союзники сочтут это необходимым, пусть содержат за свой счет войска в Индии, но не для поддержания внутреннего порядка, а для предотвращения японской агрессии и для защиты Китая. Затем Индия должна стать свободной, как Америка и Великобритания. Только полное принятие его предложения обеспечит делу союзников прочную основу.

«Осмелюсь полагать, что декларация союзников о том, что они сражаются за мир, безопасный для свободы индивида, и демократию, звучит неискренне, пока Индия и в данном случае также Африка эксплуатируются Великобританией, а Америка имеет свою собственную проблему с неграми. Но чтобы не усложнять дело, я связываю свое предложение только с Индией. Индия станет свободной — за ней получат свободу и все остальные, если это не произойдет одновременно...»

Послание Ганди взывало к программе «четырех свобод» Рузвельта, объединяло чаяния индийцев, китайцев, африканцев и даже американских негров, но осталось без ответа. Между тем в Чунцине, теперь почти изолированном от Индии японскими войсками, с мрачным настроением следили за развитием кризиса на субконтиненте. Там давно симпатизировали индийским националистам, что естественно. Когда стало рушиться британское владычество в Малайе и Индии, Чан встретился в Калькутте с Ганди для переговоров. Позднее заявил Черчиллю и Рузвельту, что шокирован военной и политической ситуацией в Индии и, стараясь оценить колониальную проблему объективно, пришел к выводу, что политические проблемы в Индии следует решить до того, как страна будет полностью деморализована. Выражая поддержку Черчиллю, Рузвельт порицал точку зрения Чана. Но в своем экстремизме китайские и индийские националисты все более сближались. В конце июня Ганди писал Чану:

«Никогда не забуду пять часов, проведенных в Калькутте в тесном общении с Вами и Вашей замечательной супругой. Вы и Ваша борьба за свободу всегда притягивали меня...» Он поделился воспоминаниями о своих прежних китайских друзьях в Йоханнесбурге. Питая к Китаю теплые чувства, Ганди старался дать ясно понять, что его призыв к прекращению британского владычества в Индии ни в коей мере не имел целью ослабить оборону страны перед лицом угрозы японского нападения. «Я не хочу, чтобы меня обвиняли, что я покупаю свободу своей страны ценой свободы Вашей страны». Необходимо предотвратить порабощение Японией любой страны. «Считаю, что Индия не сможет способствовать этому, пока находится в рабстве. Индия стала бессильным свидетелем выдворения из своих стран защитников Малайи, Сингапура и Бирмы». Провал миссии Крипса оставил глубокую рану, которая кровоточит до сих пор.

Ганди объяснил Чану суть своих предложений англичанам: «...правительство свободной Индии согласно, чтобы союзные державы содержали в нашей стране свои вооруженные силы и использовали ее территорию как базу для боевых операций по предотвращению японского нападения в соответствии с соглашением с нами, которое должно быть заключено». Душою Ганди был с Китаем, который вел героическую борьбу и приносил нескончаемые жертвы: «Я мечтаю о дне, когда свободная Индия и свободный Китай станут дружески и братски сотрудничать друг с другом ради собственного блага, блага Азии и всего мира».

В конце следующего месяца, по мере того как в соответствии с его прогнозами обстановка ухудшилась, Чан написал президенту США пространное послание. «Ситуация в Индии достигла крайне напряженной и опасной стадии из-за того, что сохраняется противостояние двух сторон... Если Индия выступит против Англии или Объединенных Наций, это приведет к осложнениям в стране, из чего, несомненно, извлекут выгоды страны „Оси“. Такое развитие событий отразится, разумеется, на всем ходе войны и в то же время посеет в мире сомнения относительно искренности возвышенных целей войны Объединенных Наций». В письме содержалось много повторов, но Чан резко обозначил проблему перед президентом: «Ваша страна является лидером этой войны права против силы, и со взглядами Вашего превосходительства уже серьезно считаются в Англии». Индийцы долгое время ожидают, когда Соединенные Штаты займут позицию справедливости и равноправия. По своей натуре индийцы пассивны, но склонны к крайностям. Репрессии вызовут в ответ насилие. Просвещенная политика со стороны Англии заключается в предоставлении полной свободы и «таким образом предотвращении возможности для войск „Оси“ утвердиться на индийской земле».

Чан подчеркивал: послание «сугубо конфиденциально... только для сведения Вашего превосходительства». Но через день после ее получения Рузвельт дал по телефону указания Веллесу переслать Черчиллю полный текст телеграммы Чана с сопроводительным письмом. Составляя проект письма, Веллес уверял президента, что информирование Черчилля таким образом не даст ничего хорошего. Вся информация, которой располагал Государственный департамент, говорил он президенту, подтверждала точку зрения Чана: в Индии сложилась крайне серьезная ситуация, которая имеет большое значение для военных интересов США на Дальнем Востоке; Вашингтону и Чунцину следует попытаться посредничать между Лондоном и Нью-Дели. Копия послания Чана ушла к Черчиллю вместе с просьбой Рузвельта к премьеру обдумать его и поделиться своими выводами. Ответ из Лондона пришел, но не от Черчилля, а от Эттли и от имени всего кабинета. В нем решительно отстаивалась позиция Англии и содержалось уведомление, что в случае массового гражданского неповиновения к его зачинщикам примут самые строгие меры.

Рузвельт направил Чану вежливое послание, подчеркивая необходимость военного противоборства с Японией и отклоняя идею оказывать давление на англичан. Из Нью-Дели Кэрри предупреждал Рузвельта: Ганди обвинял США в сговоре с Англией; такая тенденция «угрожает вашему моральному руководству в Азии и, следовательно, способности Америки использовать свое влияние с целью достичь приемлемого и справедливого урегулирования в послевоенной Азии». После того как в начале августа вслед за Ганди были арестованы Неру и другие индийские лидеры, Чан направил президенту заключительное послание как «вдохновенному автору Атлантической хартии». Рузвельт ответил, что ни он сам, ни Чан не имеют морального права навязывать своих мнений англичанам или «Индийскому национальному конгрессу» и «безотносительно к существу вопроса любое действие, которое тормозит военные усилия в Индии, не теоретически, но практически помогает вооруженным силам Японии».

Чан в своей стране имел проблем более чем достаточно. Приближался пятый год войны; экономика Китая все более приходила в упадок, нарастала острая нужда в поставках артиллерии и самолетов. Большая часть помощи, которую обещал в эти месяцы Вашингтон, отвлекалась на другие, соседние фронты; какая-то часть поставок застряла в Индии. По длинным, извилистым и опасным коммуникациям в Китай просачивалась лишь малая толика помощи. Ченнолт все еще сражался в составе своей группы мужественных летчиков-добровольцев; генерал Джозеф Стилвелл был назначен командующим сухопутными силами США в Китае, Бирме, Индии, а также начальником штаба при Чане; однако ни один из американских военачальников не располагал достаточными ресурсами. Лично Рузвельт был для китайцев образцом своеобразной любезности — отстраненной и уклончивой.

Просто Китай находился в перечне приоритетов Вашингтона далеко не на первом месте в сравнении с другими фронтами. Но Чан, по крайней мере, имел соратников в борьбе. Волею судьбы Рузвельт в течение нескольких недель стал мишенью прямых и взволнованных обращений со стороны руководителей миллиардного населения планеты: Сталина и Молотова — об открытии второго фронта; Ганди и Неру — о содействии их кампании за независимость страны; Чана — об увеличении поставок вооружения Китаю и моральной поддержке индийских националистов. Рузвельт счел необходимым проигнорировать все эти обращения.

Короткий период времени американские военные, раздосадованные возражениями англичан против открытия второго фронта и другими неурядицами, добивались отказа от стратегии «приоритет Атлантики» и требовали предпочтения Тихоокеанскому региону. Макартур и Кинг, оба ориентированные на этот регион, настаивали на признании их театров войны наиболее важными. Эта позиция больше напоминала браваду, поскольку ранее Маршалл официально предложил Объединенному комитету начальников штабов «поворот Соединенных Штатов к Тихому океану с целью решительных действий против Японии», если Англия добьется отсрочки удара через Ла-Манш. Он добавил, что американская общественность поддержит этот шаг, с ним согласятся китайцы и русские.

Рузвельт решительно возражал: уйти из Атлантики, объяснял он Стимсону, все равно что уйти от стола вместе с посудой. Он твердо держался основного плана: в первую очередь разгром Германии, — если переключить усилия на первоочередной разгром Японии, это увеличит опасность, что Германия достигнет полного господства в Европе и Африке. С другой стороны, разгром Германии приведет к поражению Японии, — вероятно, «без неоправданных потерь».

 

 

ДЛИННЫЕ РУКИ ВОЙНЫ

Итак, Атлантика оставалась приоритетом; но из всех военных усилий, которые предпринял в начале войны Верховный главнокомандующий, наиболее неэффективными оказались действия как раз в Атлантике. Весной 1942 года немцы добивались внушительных успехов в войне против прибрежного судоходства союзных держав при помощи подводных лодок. В день объявления войны Гитлер потребовал от адмирала Редера составить план подводной войны. Ушли в прошлое времена, когда фюреру приходилось приказывать своему флоту избегать провоцирования американцев в Атлантике. Теперь он мог перейти в наступление. Подводные лодки Редера и Карла Дёница разбросаны от Арктики до Южной Атлантики, включая значительный флот в Средиземном море. Шесть больших подлодок направлены в Западную Атлантику; за ними планировалось послать новые субмарины.

Немецкое командование обнаружило идеальное место для охоты подводных лодок. Сотни кораблей союзников подверглись их атакам на судоходных линиях, тянувшихся от прибрежных вод Новой Шотландии к Нантукетской отмели, Нью-Йорку, Чесапикскому и Делаверскому заливам, Флориде и оттуда к нефтяным терминалам Карибского моря и Мексиканского залива. Лишь немногие корабли в этом районе были вооружены; они не формировались в конвои. Часто их силуэты, выхваченные из тьмы светом огней таких туристских городов, как Майами и Атлантик-Сити, служили великолепными мишенями для торпедных атак немцев. Затемнение в этих городах не проводилось вплоть до середины апреля. Немецкие подлодки нападали без предупреждения, нередко раскалывая танкер или грузовое судно пополам всего одной торпедой. Людей с потонувших судов они обычно спасали или давали возможность членам экипажей искать берег на спасательных шлюпках. Иногда немцы снабжали спасенных провизией («отошлите счет Рузвельту»), но бывали случаи, когда спасавшихся расстреливали из пулеметов. Молодые немецкие командиры имели перед собой иной раз так много целей, что спокойно позволяли проходить порожним судам и дожидались груженых кораблей. В марте, подвергнутые торпедным атакам вдоль побережья и в заливе, потеряны сухогрузные суда водоизмещением 788 тысяч тонн и танкеры водоизмещением 375 тысяч тонн. Потери танкеров были настолько велики, что их пришлось вывести из каботажного плавания.

Нацисты ликовали; Редер подсчитал, что в целом союзники построят в 1942 году корабли общим водоизмещением 7 миллионов тонн и следует только топить их суда общим водоизмещением 600 тысяч тонн в месяц, чтобы обесценить эти усилия, — это меньше, чем удавалось до сих пор. Гитлер, ранее относившийся к флоту сдержанно, тешил себя надеждой при помощи подводной войны парализовать все операции союзников в Атлантике и даже сорвать их полностью.

Во время Первой мировой войны Рузвельт сталкивался с подобной, хотя и менее критической ситуацией. Но сейчас в его распоряжении флот, совершенно не подготовленный к отражению атак подводных лодок такой интенсивности и размаха. Частично причина этого — недостатки в боевой оснащенности кораблей. Через три месяца после Пёрл-Харбора на вооружении флота для защиты всего Восточного побережья находилось лишь 86 самолетов, 67 сторожевых кораблей береговой охраны и разношерстный набор переоборудованных яхт и рыболовных судов. Президент жаловался, что заинтересовать Агентство по кораблестроению постройкой малых судов чрезвычайно трудно, и, вместо того чтобы командовать своими строптивыми адмиралами, только раздражал их. Некоторое время флот активно занимался патрулированием, но, после того как число потопленных кораблей увеличилось, а действующие корабли стали укрываться по ночам в охраняемых заливах и бухтах, Кинг обратился к сопровождению конвоев боевыми кораблями в разных сочетаниях.




Читайте также:



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (281)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.034 сек.)