Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


МАГНАТЫ КАПИТОЛИЙСКОГО ХОЛМА




Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

Президент вернулся из Тегерана в ожесточившуюся столицу. Закипавшие старые споры дошли до точки кипения. Опытный боец «нового курса» Джозеф Гаффи выступил в сенате с разоблачением «нечестивого альянса» старой гвардии республиканцев во главе с Джо Пью и южных демократов, ведомых Гарри Бердом. В ответ его противники пригрозили создать новую партию юга, которая установит равновесие сил между двумя главными партиями. В палате представителей депутат Джон Рэнкин от штата Миссисипи заострил внимание на евреях Нью-Йорка, поддерживавших законопроект об избирательных правах военнослужащих. Министр внутренних дел Икес обвинил «четырех магнатов прессы» — Херста, Маккормика и двух Паттерсонов, — подготовивших радиопередачи, которые транслировались на всю страну по нескольким радиостанциям, в том, что в своей ненависти к Рузвельту и Сталину они хотели, чтобы Гитлер победил, а не был разбит «лидерами, поддержанными великими русским и американским народами».

«На Капитолийском холме ужасное напряжение, — отмечал директор Бюджетного агентства Смит. — Люди, которые многие годы были друзьями, совершают невообразимые вещи». В частном порядке один ведущий политик признавался:



— У меня нет ни грамма доверия к тому, что делает Рузвельт. Я не верю ни одному его слову.

Редко когда расовая неприязнь проявлялась в столице так очевидно. Бурю негодования вызвали сообщения о бунте в концентрационном лагере у озера Туле 16 тысяч «нелояльных» японцев. Сенат провалил федеральный законопроект в поддержку системы образования, причем республиканцы искусно выхолащивали его статью, направленную против дискриминации. Руководители железнодорожных компаний и профсоюза открыто игнорировали уложение Комиссии по справедливой практике найма (КСПН), запрещающее дискриминацию при найме на работу негров-кочегаров. Со времени реконструкции юга, считала «Нэйшн», в залах конгресса не наблюдалось столь ожесточенного столкновения групповых интересов.

«Президент вернулся на свой собственный второй фронт, — писал Макс Лернер. — Нам нужно строить другой понтонный мост, не для связи с союзниками, а для объединения нас самих, для перекрытия разлома, образовавшегося в нашей собственной национальной воле».

Основной объект политических страстей оставался спокойным, как и прежде. По возвращении у него возникло впечатление, что Вашингтон перевернулся вверх дном, добродушно признавался президент на заседании кабинета. Он не обнаруживал ни малейшего беспокойства. «Вот он сидит, — писала „Нью рипаблик“, — на своей первой пресс-конференции по возвращении из пятинедельной зарубежной поездки. Черчилль болен. Контроль над инфляцией рушится. В демократической партии полный беспорядок. Железнодорожники угрожают забастовкой. Профсоюзы, фермеры и предприниматели одержимы эгоизмом. Любой публичный акт публичного политика продиктован низменными мотивами. В мире полная кутерьма, а он сидит в своем специальном кресле, приветливый и вежливый, попыхивая невозмутимо скошенной вверх сигаретой, приветствуя старых друзей».

Рузвельт был не настолько невозмутим, как казалось внешне. Он вступал в новый год подобно канатоходцу, перебиравшемуся через Ниагару. В подвешенном состоянии монументальные проблемы — не только развитие военного производства, поддержание рейтинга среди избирателей, десантная операция через Ла-Манш, обеспечение путей вторжения в Японию, но также его собственная стратегия войны и мира. Следовал осмотрительному среднему курсу; старался поддерживать тесные отношения с Россией и в то же время осуществлять стратегию «приоритет Атлантики», предполагавшую теснейшее сотрудничество с англичанами. Стремился помочь Китаю стать великой державой в периоды войны и мира, опуская его в то же время далеко вниз в списке получателей военной помощи и политически влиятельных сил. Создать новую, более совершенную Лигу Наций, не отталкивая изоляционистов. Взывал к делу освобождения всех народов, но делал исключение для индийцев под властью англичан и мусульман Ближнего Востока. Требовал безоговорочной капитуляции, но вступал в сделки с Дарланом и Бадольо.

Президент говорил, что одного «прекраснодушного идеализма» недостаточно, как и манипуляции сознанием людей или ссылок на целесообразность. Теперь, в 1944 году, предстояла великая проверка Франклина Рузвельта — его умение тщательно взвесить и объединить свои принципы веры с насущными потребностями момента.

 

 

ВТОРОЙ БИЛЛЬ О ПРАВАХ

Рузвельт, после того как он увидел солдат, несущих суровую службу на одиночных постах в Иране, лежащих на койках в сицилийском госпитале, не мог не питать негодования к тому, что увидел дома: благодушному ожиданию скорой победы; возбуждению изоляционистами подозрений в отношении союзников; назойливым требованиям специальных привилегий спекулянтам, эгоистичным политическим интересам и тому подобному со стороны меньшинств. В обращении к стране он решил дать бой этим явлениям — подтвердить в драматической форме американский либерализм даже в разгар войны.

Но сначала Рузвельт предпринял один из тех самых отходных маневров, которые всегда сопровождали и камуфлировали его главные акции. Глава исполнительной власти посетовал репортеру, который подошел к нему после пресс-конференции, что прессе не следует пользоваться понятием «новый курс», поскольку теперь нет нужды в «новом курсе». На следующей пресс-конференции журналисты потребовали от него разъяснений. Президент принял небрежный вид, как будто все совершенно слишком очевидно. Некоторым, сказал он, приходится разъяснять, как произносится слово «кошка». Напомнил, как доктор «новый курс» лечил специфическими средствами тяжелое внутреннее расстройство страны. Перечислил меры из длинного списка, составленного Розенманом из программ «нового курса». Но после выздоровления, продолжал президент, пациент получил весьма чувствительный удар — «7 декабря ему нанесли тяжелые увечья». Поэтому доктор «новый курс», «который ничего не понимал» в переломах ног и рук, позвал на помощь своего партнера — «хирурга-ортопеда», доктора «победа в войне».

— Это что-нибудь прибавляет к декларации «четырех свобод»? — допытывался назойливый репортер.

— О, сейчас мы говорим не об этом, вы занимаетесь ерундой.

— Я не имею в виду ерунду, — возразил репортер, — но мне неясна эта притча. «Новый курс», полагаю, был динамичной политикой; намереваетесь ли вы после победы вновь приняться за социальные программы или считаете, что пациент окончательно вылечился?

В ответ президент провел маловразумительную аналогию с политикой, проводившейся после Гражданской войны. Затем снова стал утверждать: программа 1933 года была нацелена на решение проблем 1933 года. Со временем появится новая программа, рассчитанная на удовлетворение новых потребностей.

— Когда придет подходящее время... когда наступят эти времена...

Инициатор «нового курса» покончил с ним — консервативная пресса ликовала.

Через две недели Рузвельт произнес самую радикальную речь в своей жизни, использовав для этого традиционное обращение к нации. В начале января президент слег с гриппом, но продолжал работать над проектами выступления вместе с Розенманом и Шервудом, сидевшими у постели. Рузвельт не совсем оправился от болезни, чтобы лично выступить в конгрессе, но настоял, чтобы его речь подали как беседу у камелька вечером, опасаясь, что газеты не опубликуют ее полный текст.

Президент обрушился в своей речи на «людей, которые подрывают почву под нашей страной как слепые кроты... на паразитов, кишащих в коридорах конгресса и коктейль-барах Вашингтона... на брюзжание, своекорыстную преданность, забастовки, инфляцию, бизнес... нытье эгоистичных групп, которые думали о собственном комфорте, в то время как молодые американцы гибли на фронтах».

Он снова попросил конгресс принять надежную стабилизационную программу и рекомендовал следующие меры:

«1. Реалистичный налоговый закон, который предусматривает взимание налогов со всех неразумных прибылей, как индивидуальных, так и корпоративных; уменьшает цену войны для наших сынов и дочерей...

2. Продлить действие закона по возобновлению военных контрактов, что предупредит чрезмерные прибыли и гарантирует справедливые цены...

3. Закон о стоимости продовольствия; он позволит правительству а) установить разумный минимальный уровень цен, чтобы фермер реализовывал свою продукцию, и б) потолок цен на продукты, приобретаемые потребителем.

4. Продлить действие закона об экономической стабилизации от октября 1942 года... Стабилизации нельзя добиться, принимая желаемое за действительное. Необходимы позитивные шаги, чтобы поддерживать устойчивость американского доллара.

5. Закон о государственной службе, который на время войны предотвратит забастовки (за некоторыми предусмотренными исключениями), обеспечит трудовые ресурсы для производства военной продукции и для любой другой важной сферы экономики и государственной службы».

За этим последовал кульминационный фрагмент обращения:

— Наш долг теперь составлять планы и определять стратегию поддержания прочного мира и повышения уровня жизни в США до высоты, которой он достигал прежде. Нельзя примириться, чтобы какая-то часть нашего народа — одна треть, четверть или одна десятая — плохо питалась, не обеспечивалась жильем и социальным страхованием, как ни высок общий уровень жизни.

Наша республика имела начало и достигла нынешней мощи под защитой определенных, неотчуждаемых политических прав — на свободу слова, свободную прессу, свободу вероисповедания, суд с жюри присяжных, свободу от произвольных обысков и арестов. Это наши права на жизнь и свободу.

Однако, по мере того как наша страна росла в размерах и статусе, как развивалась наша промышленность, этих политических прав оказалось недостаточно, чтобы гарантировать нам равенство возможностей для достижения счастья.

Мы пришли к ясному осознанию того факта, что подлинная индивидуальная свобода не существует без обеспечения экономической безопасности и независимости. «Бедные люди не свободны». Люди, если они голодают, не имеют работы, представляют собой материал, из которого делаются диктатуры.

Теперь президент говорил с большой осторожностью и выразительностью:

— В наши дни эти экономические истины принимаются как самоочевидные. Мы приняли, так сказать, второй Билль о правах, согласно которому создается новая основа для безопасности и процветания для всех независимо от должности, расы или веры.

Билль включает права на: полезную и хорошо оплачиваемую работу в промышленности, торговле, на фермах и шахтах страны; заработок, обеспечивающий возможность нормально питаться, одеваться и отдыхать ; то, чтобы фермеры собирали и продавали урожай за возмещение, предоставляющее достойную жизнь им самим и их семьям; ведение дел в условиях, свободных от несправедливой конкуренции и господства монополий, на родине и за рубежом для каждого бизнесмена в большом и малом бизнесе; достойное жилище для каждой семьи; необходимое медицинское обслуживание , возможность обеспечить и пользоваться здоровьем; должную защиту от экономических невзгод старых, больных, пострадавших от несчастных случаев и безработицы; достойное образование .

Все эти права обеспечивают безопасность. После победы в войне необходимо подготовиться к движению вперед для осуществления этих прав, к новым рубежам человеческого счастья и благополучия...

В своих частностях экономический Билль о правах не содержал ничего нового; он подразумевал полный набор программ и предложений Рузвельта за прошедшее десятилетие. Это доктор «новый курс», снова неожиданно призванный к действию. Но никогда раньше он не провозглашал экономические права американцев столь смело и решительно. И никогда раньше не связывал так демонстративно старый Билль о политических правах, направленный против правительства, с новым Биллем об экономических правах, осуществляемых посредством правительства. В течение десятилетий фатальная и фальшивая дихотомия — свобода против безопасности, свобода против равенства — дезорганизовывала социальную мысль и мешала стране бороться с депрессией и бедностью. Теперь Рузвельт утверждал, что индивидуальная политическая свобода и коллективное благосостояние не только совместимы, но взаимно укрепляют друг друга. Американцам больше не нужно проглатывать старую, примитивную мудрость: чем больше правительства, тем меньше свободы. В этой речи 11 января 1944 года получили четкое выражение свежие идеи и действия Теодора Рузвельта, Роберта Лафоллета, Вудро Вильсона, Альберта Смита, раннего Герберта Гувера и Джорджа Норриса — идеи и действия, вырабатывавшиеся и предпринимавшиеся в дни темных политических и административных разборок, протестов, вызванных депрессией и усугубленных войной.

Но это обращение не очень впечатляло в полупустых помещениях конгресса Соединенных Штатов.

— Он похож на короля, пытающегося сократить число баронов! — возмущался Рузвельтом сенатор Уилер в первые годы «нового курса».

Сам он — барон северо-запада, Хью Лонг — барон юга. Рузвельт в свое время тоже был бароном. Через десять лет большинство старых баронов, включая самого Уилера, господствовали в политической жизни Капитолийского холма. Но теперь они меньше всего бароны своих регионов, за исключением, конечно, юга, — скорее их следовало считать виртуозами политических процедур, напоминанием о прошлом, источниками идеологической борьбы и устроителями тупиковых ситуаций.

Со времени Пёрл-Харбора распределение политической власти на Капитолийском холме почти не претерпело изменений. Там сохранял свое влияние старый, больной Картер Гласс, который со своим протеже Гарри Бердом продолжал руководить отделением демократической партии Вирджинии. Энергичный проницательный Джералд Най оставался изоляционистом-фундаменталистом. От имени ветеранов выступал красноречивый, раскатистый Беннет Чемп Кларк. Тучный, гладколицый Роберт Лафоллет — изоляционист в меньшей степени, чем его отец, но его тревожили внешнеэкономические обязательства Рузвельта. Подлинный барон запада 77-летний Хирам Джонсон несколько сбавил в энергичности, но все еще влиял на окружающих своей аристократической внешностью и белоснежной копной волос. На холме образовалась группа амбициозных республиканцев: сухопарый, компетентный, уверенный в себе Роберт Тафт, приобретший в сенате довольно большое влияние для новичка; Артур Ванденберг, застрявший на полпути длительного и беспокойного отхода от изоляционизма, — с мелкими, совиными чертами большого круглого лица он выглядел мудрым и наивным одновременно; элегантный, высокий Генри Кэбот Лодж, внук великого изоляциониста и живое напоминание сражений 1919 года, — солдат, он вскоре снова отправился на войну. Имелась также группа отчаянных интернационалистов: Уоррен Остин из Вермонта, Джозеф X. Болл из Миннесоты, Гаролд X. Бертон из Огайо. Были и интернационалисты-демократы: Албен Баркли, Або Мюрдок из Юты, Теодор Грин, Джеймс Э. Мари от Монтаны, Гарри Трумэн и другие. Но среди демократов не наблюдалось единства ни в вопросах войны, ни мира. Уолтер Джордж, Кеннет Маккелар от Теннесси, Теодор Дж. Бильбо от Миссисипи, Уильям Б. Бэнкхед от Алабамы, Е.Д. (Хлопковый Эд) Смит от Южной Каролины и другие выражали интересы юга; как бароны своих комитетов и как группировка это отнюдь не стойкие интернационалисты.

Рузвельт тем или иным способом умел держать в узде таких деятелей, как республиканцы и демократы юга. Но в начале 1944 года правила игры изменились, потому что изменились политические ставки. Проблемы социального обеспечения, внутренних реформ и экономической политики — в борьбе за скорое или отсроченное их решение президент прибегал к давлению, уговорам, политическим маневрам — уже не представляли главной трудности. Противники президента на Капитолийском холме имели теперь возможность препятствовать осуществлению его главной цели — ввести Соединенные Штаты в эффективную глобальную организацию безопасности.

Помня о неудаче Вильсона, Рузвельт весь 1943 год относился к обсуждению послевоенной организации с чрезвычайной осторожностью. Халлу и группе экспертов Государственного департамента позволил не спеша продвигаться вперед в планировании послевоенной системы мира и безопасности. Мирился с тем, что Уилки и другие интернационалисты-республиканцы подкрепляли идею «единого мира» комплексом мер по безопасности. В конгрессе проявляли активность демократы-интернационалисты. Невысокого ранга член Комитета по внешней политике палаты представителей Дж. Уильям Фулбрайт призывал президента поддержать его резолюцию, предусматривавшую создание международного механизма, который опирался бы на достаточную силу для установления и поддержания справедливого и прочного мира и в котором участвовали бы Соединенные Штаты. Фулбрайт всегда чувствовал (как он писал), что причина успехов президента главным образом «смелость в принятии на себя ответственности» за решение сложных проблем. Рузвельт не взял бы на себя ответственности даже за такую безобидную резолюцию, но, посоветовавшись с Халлом, сообщил Фулбрайту, что поддержал бы ее, получи она широкое признание, не выхолощенная предосудительными поправками.

Как и следовало ожидать, осторожность Рузвельта — тщательно рассчитанный ход. Он не торопясь вырабатывал свою точку зрения на послевоенную организацию до Тегерана и все еще выступал за лидерство «Большой четверки» и региональные организации безопасности. Халл и плановики Государственного департамента решительно настаивали на единой универсальной организации. Уже возникали вопросы — о праве вето «Большой четверки», о формах представительства государств, о международных силах безопасности, о взаимосвязи, послевоенных мирных соглашений и постоянной глобальной организации. В результате рождались споры и конфликты, из-за которых в свое время прекратила существование Лига Наций.

Рузвельт стремился погасить эти споры. Компетентного в истории, президента настолько встревожили ложные параллели, проводившиеся между 1919-м и 1943 годами, что он попросил Халла отложить публикацию сборника дипломатических нот о переговорах между Вильсоном, Ллойд Джорджем и Клемансо. Он добавил, что не следует выпячивать этот сборник, убежденный, что любые планы конгресса в отношении новой лиги следует вырабатывать постепенно и на двухпартийной основе; кроме того, обсуждение их не должно тонуть в мелочах. Но значительная часть сената считала, что конкретность проблемы — ключевой фактор. Республиканцы — сторонники Уилки — добивались более определенного плана. Когда сенатский Комитет по внешним связям принял резолюцию Коннэли, призывающую к участию Соединенных Штатов посредством конституционных процедур в «создании и поддержании международной власти с полномочиями предотвращать агрессию и сохранять мир во всем мире», президент высказался за заявление с еще более общими формулировками.

— Господин президент, — спросили Рузвельта на пресс-конференции в конце октября 1943 года, — отвечает ли резолюция, выпущенная сенатским Комитетом по внешним связям, вашим требованиям (общему характеру формулировок)?

— В этом вся проблема, — отвечал Рузвельт. — Вы попали в самую точку. Что я могу сказать? Ничего. Вы подняли вопрос о специфике языка. Будь мы с вами диктаторами мира, выработали бы язык, подходящий на сто процентов. После этого пришел бы Эрл Годвин и предложил нам что-либо получше.

— Эрл Годвин полагает, что мог бы это сделать, — подтвердил Годвин под общий смех. — Раз уж все дело в словах, глупо тратить время...

Рузвельт прервал его:

— Ну, думаю, сенат имеет право обсуждать это столько, сколько хочет.

— Вот именно, сэр, здесь больше нечего сказать. Но предположим, сенат примет резолюцию, которая обяжет вас в любой момент осуществить вмешательство в Европе, — будет ли президент Соединенных Штатов считать себя связанным этой резолюцией?

— Трудно сказать, она может мне не понравиться.

— Но ведь это воля сената, не какая-нибудь там ратификация документа.

Президент выразился неопределенно:

— Ну, если бы она отражала общие настроения — прекрасно. Я говорил уже, каковы должны быть общие настроения. Наша страна хочет покончить с войной...

К концу 1943 года, однако, развитие событий способствовало выработке Рузвельтом более четкой позиции. В Макинаке республиканцы при умелом консультировании Ванденберга «выразили черным по белому крайне необходимую доктрину, из которой следовало, что американцы, верные институтам и интересам Соединенных Штатов, в равной степени привержены глубокому послевоенному международному сотрудничеству, требующемуся для прекращения военной агрессии...». Халл обнаружил в Москве, как Рузвельт в Тегеране, значительное сближение позиций «Большой тройки» по вопросам послевоенной безопасности. Всегда гибкий в отношении методов и средств, президент сам перешел с упора на регионализм к универсализму Халла.

Рузвельта радовали также успехи международных программ и учреждений военного времени, призванных способствовать международному сотрудничеству. Ленд-лиз, многонациональный комитет начальников штабов и его обширный англо-американский механизм поддержки и планирования, международные сельскохозяйственная и продовольственная программы, распределение всемирных ресурсов, совместная работа в научно-технических областях — активность подобного рода и учреждения, ее олицетворявшие и продвигавшие, отвечали влечению Рузвельта к практическому сотрудничеству и развитию без вывесок и соперничества. В ноябре он подписал соглашение об учреждении Администрации Объединенных Наций по восстановлению и помощи.

— Как в большинстве трудных и сложных периодов жизни, — говорил президент по этому случаю, — страны научатся сотрудничать на практике.

К 1944 году созрели условия для более конкретного планирования послевоенной безопасности. В январе президент ознакомился с документом Государственного департамента, подготовленным экспертами; 3 февраля официально поддержал работу Халла по подготовке планов создания организации Объединенных Наций на основе предложений Государственного департамента; позднее они стали, с незначительными изменениями, собственными предложениями администрации, вынесенными на конференцию в Думбартон-Оукс. Но Рузвельт ни на миг не забывал о потенциальной роли баронов с Капитолийского холма или об амбициях и страстях, которые могли бы повлиять на выборы в ноябре.

 

 

МЯТЕЖ БАРОНОВ

Несмотря на рассуждения Рузвельта о необходимости держаться «вне политики», уклониться от избирательной кампании 1944 года было невозможно. Ожидалось переизбрание Баркли, Тафта, Ная и других известных сенаторов, 435 членов палаты представителей и, возможно, самого президента. Ничто в то время не пользовалось большим вниманием — наряду с идеологическими спорами о правах штатов, честных правилах борьбы, об армии и подушном налоге, — чем вопрос об избирательном праве военнослужащих.

В конце января президент поднял этот вопрос прямо в конгрессе. Люди опасаются, говорил он, что огромное большинство, 11 миллионов военнослужащих, будет лишено права голоса на осенних выборах. Солдаты, разбросанные по всему миру, не могут мириться и с тем, что в 48 штатах различные избирательные законы. Федеральный закон об открепительных талонах, принятый в сентябре, — шаг вперед, но небольшой. В минувшем году проголосовали только 28 тысяч военнослужащих. Билль, принятый в декабре 1943 года сенатом и «рекомендующий» штатам принять закон об открепительных талонах, бессмыслен — это обман военнослужащих, «обман американцев». Президент обратился к конгрессу с просьбой задействовать заявленный администрацией законопроект, который обеспечит быстрое и простое голосование за федеральных кандидатов по имени или партийной принадлежности.

— Миллионы наших бойцов не располагают лоббистами или группами давления на Капитолийском холме, чтобы проследить, как осуществляется по отношению к ним справедливость, — добавил президент.

Как главнокомандующий он выражал возмущение. Признавая, что как таковой не имеет права вмешиваться в законодательные процедуры, президент требовал как «заинтересованный гражданин», чтобы каждый конгрессмен вставал с места и учитывался в ходе переклички, а не прятался за список, подводящий итог голосования.

Послание президента восприняли в конгрессе как объявление войны. Избирательная кампания 1944 года уже идет полным ходом, главнокомандующий сам — возможный кандидат в президенты. Сенатор Тафт, с налитым кровью лицом и размахивая руками, обвинял Рузвельта, что тот планирует использовать солдат в борьбе за четвертый срок президентства, подобно тому как раньше побуждал рабочих Администрации общественных работ маршировать на избирательные участки. В частном порядке республиканцы и сенаторы из числа демократов юга в резкой форме изливали свои чувства.

— Рузвельт считает, что мы вредим солдатам, — говорил один сенатор. — Почему, черт его побери?! Наши парни служат в армии и во флоте рядовыми солдатами и матросами, роют отхожие ямы и драят палубы. А его бездельники служат там подполковниками, майорами и лейтенантами, торчат в Голливуде, чтобы заграбастать ордена. Вредим солдатам! Почему же этот сукин сын...

Рузвельт стал проблемой. Сенатор-республиканец Руфус С. Холман от штата Орегон заявил, что, если президент откажется баллотироваться кандидатом на пост главы государства на четвертый срок, законопроект будет принят. Сенатор-демократ Мердок язвительно заметил по этому поводу:

— Я знаю, он за это молится; любой консервативный республиканец в Соединенных Штатах молится сегодня за то, чтобы Франклин Делано Рузвельт ушел из политики и предоставил ему хоть минимальную надежду на возвращение к власти великой старой партии. Но вот что я скажу им: американский народ все еще доверяет Рузвельту.

При этих словах галерея сената разразилась бурей аплодисментов, посыпались одобрительные возгласы.

В палате представителей дебаты приняли скверный оборот. Южане опасались, что закон об избирательном праве военнослужащих возобладает над практикой взимания налога за участие в выборах и позволит голосовать неграм.

— Кто стоит за этим законопроектом? — спрашивал в палате представителей Рэнкин. — Главный его печатный источник — «ПМ», издание коммунистической газеты «Дейли уокер», которое финансируется на средства уклоняющегося от налогов Маршалла Филда Третьего, а главный радиоисточник — Уолтер Уинчелл; что он такое — не буду говорить.

— Что же он такое? — заинтересовался один из республиканцев-консерваторов.

— Жиденок, о котором я уже как-то говорил. Он назвал нашу палату «палатой предосудительности».

Ни один из членов палаты не стал протестовать против антисемитского выпада, а после того, как Рэнкин завершил свою речь — голос дрожал от переполнявших его эмоций — выражением приверженности конституции и правам штатов, десятки конгрессменов поднялись с мест и неистово ему аплодировали.

Сенат и палата представителей неделями обсуждали законопроект, постепенно выхолащивая его содержание. К тому времени, когда документ поступил к Рузвельту, он превратился в одно название. Президент, раздраженный сумятицей и проволочками своих консервативных противников, а также оскоплением законопроекта, отказался его подписать. Согласно законопроекту, который стал законом без подписи президента, 85 тысяч военнослужащих участвовали в голосовании в ноябре посредством федеральных бюллетеней, хотя большое число их, особенно те, кто служил внутри страны, голосовали посредством бюллетеней штатов.

Дэвид Лилиентал впал в особую немилость приверженцев расизма и реакции. Первые месяцы 1944 года он постоянно сталкивался с инквизиторами конгресса, враждебными к Администрации долины реки Теннесси (АДТ) в целом и к нему лично в частности. Рэнкин принадлежал к числу приверженцев АДТ — считал себя ее «соучредителем», — но в ходе борьбы за реализацию проекта Лилиентал узнал, что этот уроженец Миссисипи пригрозил разнести их «вдребезги» из-за того, что АДТ осмелилась принять негритянку на должность клерка с испытательным сроком. Основная угроза Лилиенталу исходила не от Рэнкина, а от Маккелара, дряхлеющего торговца политическими услугами и, вероятно, в наибольшей степени подверженного местническим интересам члена сената. Подвергнув Лилиентала тщательному допросу на заседании Комитета по распределению бюджетных средств, Маккелар сообщил прессе, что взял с президента «обязательство» устранить Лилиентала с должности. Позднее помощник президента Джонатан Дэниелс во время ленча сказал Лилиенталу, что ознакомил с заявлением Маккелара президента. Тот попросил Дэниелса передать Лилиенталу, что минувшей весной Маккелар приходил к нему с жалобами на председателя АДТ и сенатору сказано в ответ:

— Отлично, Кеннет, я сам намеревался отстранить Лилиентала от АДТ. Мне хотелось бы создать на северо-западе Администрацию долины реки Колумбия — АДК — и поставить во главе ее Лилиентала, поскольку он успешно справился с важным делом. Но мне никогда не удалось бы провести через конгресс законопроект об АДК. Если вы хотите избавиться от него, возвращайтесь на Капитолийский холм и помогите провести этот законопроект.

Лилиентал терялся в догадках, какая часть этого сообщения — шутка, но оставался в должности.

Подобно прочим президентам, Рузвельт усвоил, что конгресс нельзя склонить к сотрудничеству при помощи искусных политических манипуляций, когда на карту поставлены крупные политические интересы и риски. В 1944 году законодательство по трудовой повинности демонстрировало ограниченные возможности президента влиять на Капитолийский холм. До Тегерана Рузвельт пребывал в нерешительности многие месяцы. Стимсон требовал от него выступления в конгрессе с радикальной инициативой, однако Комитет военной мобилизации и Совет по военному производству отнеслись к этой идее прохладно. Барух доказывал, что лучший способ мобилизовать и распределить трудовые ресурсы — создать для этого материальные возможности. Люди потянутся в самые важные отрасли промышленности за работой. По возвращении из Тегерана Рузвельт, не перестававший размышлять над этим, но уставший от бесконечных споров, поручил Розенману разработать в рамках законодательства по трудовым вопросам билль для включения его в обращение к нации, но так, чтобы об этом не знала ни одна душа.

Розенман страшно удивился: не говорить даже Бирнсу, Макнатту, Стимсону или Бернье — людям, которые работали над этой проблемой? Им тоже, подтвердил шеф: он не желает больше участвовать в спорах по этому вопросу.

— Хочу, чтобы об этом знали в данном кабинете только мы с тобой и Грейс.

Бирнс так возмутился, услышав об этих рекомендациях по радио, что, как рассказывал Розенман, вломился в кабинет президента и с обидой в голосе потребовал отставки. Рузвельт отговорил его. В такой же степени поразился и Стимсон, но пришел в такой восторг, что забыл возмутиться.

В начале 1944 года конгресс отнесся к законопроекту о трудовой и военной службе с такой же неприязнью, с какой обычно относился к предложениям, против которых возражали профсоюзы и бизнес. Между законодателями, чувствительными к экономическим неурядицам, и Стимсоном, усматривавшим моральный долг в принятии законопроекта, выходящего даже за пределы практических нужд войны, разверзлась пропасть. Закон о трудовой и военной службе связан с вопросом об ответственности, убеждал он конгрессменов:

— Он направлен на равномерное распространение принципов демократии и справедливости среди всего нашего населения...

Конгресс смотрел на это иначе; законопроект в комитете провалили. В конце концов Рузвельт занял позицию, близкую позиции Стимсона. Трудовая и военная повинность выше политики, убеждал он конгресс.

— Великая держава должна стремиться к великим целям.

Однако президент пришел к этой точке зрения слишком поздно, — он не склонил к ней членов администрации и потерпел неудачу в попытках убедить законодателей с Капитолийского холма.

 

Тем не менее первое, что делал президент по понедельникам утром, — это встречался с «Большой четверкой» конгресса — вице-президентом Уоллисом, спикером Рэйберном, лидером сенатского большинства Баркли, лидером большинства в палате представителей Маккормиком. Через несколько лет Баркли характеризовал эти встречи таким образом. Рузвельт сидит в своей просторной кровати красного дерева, рядом кипа документов. Он облачен в ветшающий купальный халат, с которым не желает расставаться, и попыхивает сигаретой через длинный, скошенный вверх мундштук из слоновой кости. Уоллис то словоохотлив, то молчалив. Рэйберн отпускает короткие проницательные замечания. Сам Баркли часто высказывается от имени всех лидеров Капитолийского холма.

В конце февраля 1944 года эти обычно дружеские переговоры приобрели резкий характер. С минувшего октября, когда Моргентау представил Комитету палаты представителей по способам и средствам финансирования жесткие предложения президента относительно государственных сборов, законопроект администрации проходил сквозь строй законодателей чаще всего черепашьим шагом. В фискальных комиссиях терпеливо заслушивались десятки заинтересованных представителей. Большая часть прессы в стране настроена против налоговой программы администрации. Среди населения, судя по опросам Института Гэллапа, отсутствовало единство мнений. Комитет по способам и средствам финансирования не только отверг программу министерства финансов, но даже запретил его сотрудникам присутствовать на своих заседаниях. Постепенно палата представителей приняла новый законопроект комитета, который позволял надеяться лишь на сумму сборов, едва достигавшую 2 миллиардов долларов. Сенат отложил рассмотрение законопроекта до следующей сессии. В январе президент предупредил: реалистичный закон о государственных сборах должен предусматривать взимание налогов со всех чрезмерных прибылей, как индивидуальных, так и корпоративных; законопроект о налогах, ожидающий решения своей судьбы, не отвечает этим требованиям. Не озаботившись предупреждением, сенат принял законопроект, который предусматривал увеличение налоговых сборов лишь частично и далеко отставал от общей суммы 10,5 миллиарда долларов, требуемой президентом. Законопроект, по мнению администрации, страдал несправедливыми статьями и предпочтениями корыстных интересов.

Рузвельт считал, что в сфере финансов конгресс играет с динамитом. Сотрудники министерства финансов подсчитали, что в 1944 финансовом году индивидуальные доходы поднимутся до 152 миллиардов долларов и количество товаров и услуг поглотит лишь 89 миллиардов из этой суммы. Этот разрыв налоговая ставка 1943 года должна уменьшить на 21 миллиард. Но оставался инфляционный зазор, 42 миллиарда, который угрожал бы стабилизационным программам страны. Сбережения в виде облигаций военного займа и прочие сбережения не позволяли надеяться на уменьшение этого зазора, достаточное для нейтрализации угрожающего роста доходов населения. Налоги оставались необходимым средством как государственных сборов, так и стабилизации экономики.




Читайте также:
Как выбрать специалиста по управлению гостиницей: Понятно, что управление гостиницей невозможно без специальных знаний. Соответственно, важна квалификация...
Как распознать напряжение: Говоря о мышечном напряжении, мы в первую очередь имеем в виду мускулы, прикрепленные к костям ...
Как построить свою речь (словесное оформление): При подготовке публичного выступления перед оратором возникает вопрос, как лучше словесно оформить свою...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (323)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.031 сек.)
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7