Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


ЕВРОПА: ТРЕЩИНЫ УВЕЛИЧИВАЮТСЯ




Европа томилась надеждой и страхом, сотрясалась переменами и конвульсиями. После того как немцев выдворили из Франции и Греции, а Красная армия заняла обширные территории, тлевшие подспудно политические проблемы вспыхнули ярким пламенем. Рузвельт надеялся отложить решение политических проблем до окончания войны, но политические проблемы не ждали, особенно в Восточной Европе.

Теперь Польша связала на несколько месяцев войну и политику, старые конфликты и будущие надежды, чикагских боссов и кремлевских стратегов. По просьбе Рузвельта и других Сталин в начале августа встретился в Москве с Миколайчиком только для того, чтобы побудить «эмигрантскую группу» принять условия Комитета национального освобождения люблинских поляков. Две польские стороны встретились, но не смогли договориться. В это время Рузвельт ощущал дома возросшее давление со стороны американцев польского происхождения. В Вашингтоне и во время своей предвыборной поездки в Чикаго он обещал представителям польско-американского конгресса, что принципы Атлантической хартии в целом и целостность Польши в частности будут защищены.



Агония Варшавы предвещала будущую беду. Когда в конце августа советские войска приблизились к польской столице, подпольные силы Сопротивления, лояльные главным образом лондонским полякам, ударили по немцам из домов, заводов, канализационных колодцев. Временами город охватывали ожесточенные бои. Через несколько дней, когда сражение приобретало все более отчаянный характер, варшавские поляки попросили помощи у Черчилля, и он убедил Рузвельта послать маршалу совместную телеграмму: «Мы думаем, как отнеслось бы мировое общественное мнение к тому, что антинацистские силы в Варшаве были бы брошены фактически на произвол судьбы. Считаем, что мы все трое должны сделать максимум возможного, чтобы спасти как можно больше патриотов. Мы надеемся, что Вы немедленно доставите польским патриотам по воздуху необходимое снаряжение. Или не поможете ли нашим самолетам побыстрее сделать это? Надеемся на Ваше согласие. Фактор времени чрезвычайно важен».

Ответ Сталина произвел шок: «Рано или поздно правда о горстке преступных властолюбцев, затеявших в Варшаве авантюру, станет явной. Эти элементы, играя на доверчивости варшавян, подставили практически безоружных людей под удары немецкой артиллерии, бронетехники и авиации. В результате возникла ситуация, которая идет не на пользу освобождения поляками Варшавы, а на пользу гитлеровцев, которые жестоко расправляются с гражданским населением...» Сталин обещал тем не менее, что его войска постараются отбить немецкие контратаки и возобновить наступление близ Варшавы.

Гнев Сталина проистекал частью от разочарования: его войска фактически отброшены от Варшавы яростными немецкими контратаками; варшавские поляки не согласовали с ним свои планы. Он подозревал, что они пытаются использовать его в своих целях. Он не желал, чтобы американские и английские летчики совершали полеты над его тыловыми базами, особенно в то время, когда его войска откатываются назад. Но маршал движим также холодным расчетом. Теперь он взял на себя целиком обеспечение люблинских поляков. Он не будет предлагать помощь в освобождении Варшавы от нацистов только для того, чтобы она осталась в руках польской буржуазии, пешки Лондона и Вашингтона. Пусть лучше варшавские авантюристы уничтожат себя своей безрассудной акцией.

В последней попытке Черчилль попросил Рузвельта согласиться на совместную телеграмму, которая упросила бы Сталина позволить самолетам союзников совершить посадку за линией русского фронта, после того как они сбросят военные грузы осажденным полякам. В частном порядке Черчилль предлагал Рузвельту в случае отказа послать самолеты все равно, а там «посмотреть, что из этого выйдет». Рузвельт не согласился. Как ни обескуражило президента отношение Сталина к варшавской трагедии, он опасался, что давление на Москву поставит под угрозу более важное долгосрочное военное сотрудничество с Россией, особенно на Дальнем Востоке. В середине сентября Сталин наконец отступил и позволил бомбардировщикам сбросить некоторые грузы. Но поздно — сопротивление выдыхалось.

Погибло четверть миллиона варшавских поляков; большая часть города обращена в руины. Каким-то образом Рузвельту удалось выстоять перед домогательствами Черчилля и Миколайчика в отношении Варшавы и в то же время сохранить поддержку в ходе избирательной кампании американцев польского происхождения. Он даже попросил Черчилля воздержаться от любых спорных заявлений о Польше до дня выборов. Через две недели после выборов, когда бывший посол Артур Блисс Лейн настаивал, чтобы Рузвельт потребовал от Москвы сохранения независимости Польши, и добавил, что, если страна, имеющая самую большую в мире армию, флот и ВВС, не демонстрирует силу, она никогда не состоится, президент резко спросил:

— Не хотите ли вы, чтобы я начал войну с Россией?

В отчаянии Миколайчик обратился непосредственно к Рузвельту. В своей телеграмме он жаловался, что его принуждают принять линию Керзона без всяких оговорок. Поляки будут чувствовать себя ужасно обманутыми, если после всех усилий и жертв потеряют почти половину своей территории. «Я с благодарностью сохраняю в памяти гарантии, которые даны мне в ходе наших переговоров в Вашингтоне, касающиеся особенно Львова и смежных территорий». В последние шесть столетий Львов был польским городом не меньше, чем Краков и Варшава. Не бросит ли на весы президент свое решающее влияние, обратившись к Сталину?

Президент послал Миколайчику уклончивый ответ, добавив, что Гарриман обсуждал с польским лидером вопрос о Львове в частном порядке. Через несколько дней Миколайчик, зажатый между осторожностью союзников и воинственностью своего окружения, но, очевидно, сохранявший по отношению к Рузвельту добрые чувства, ушел в отставку. В результате Рузвельт и Черчилль остались без лидера лондонских поляков, который мог служить мостом между Москвой и люблинскими поляками. Стремясь выиграть время, Рузвельт в середине декабря обратился к Сталину с просьбой не признавать люблинскую группировку до встречи трех лидеров в январе.

Маршал оставался непреклонным. Эмигрантское польское правительство, утверждал он, — ширма для криминальных и террористических элементов, которые убивают солдат и офицеров Красной армии в Польше. Между тем Польский национальный комитет — люблинская группировка — расширяет и упрочивает свою власть на польской территории и в армии, проводит аграрную реформу в интересах крестьян. Советский Союз, продолжал Сталин, граничит с Польшей и вынес наибольшее бремя в борьбе за ее освобождение. Красная армия должна иметь в своем тылу мирную и надежную Польшу, когда вступит на территорию Германии. Если люблинские поляки трансформируются во временное правительство, у советского руководства не будет оснований не признавать их.

Рузвельт ответил Сталину, что встревожен и глубоко разочарован его посланием. «Должен сказать Вам с такой же откровенностью, как и Ваша собственная, что не вижу перспективы для своего правительства следовать Вашему примеру и признавать люблинский комитет в его нынешней форме вместо правительства в Лондоне. Эта позиция не находится в какой-либо связи с особым отношением к лондонскому правительству». Просто отсутствовали доказательства, что люблинский комитет представляет народ Польши. «Я не могу игнорировать тот факт, что на сегодня лишь малая часть Польши, непосредственно примыкающая к линии Керзона, освобождена от германской тирании и, следовательно, бесспорной истиной является то, что у поляков не было возможности выразить свое отношение к люблинскому комитету...» Не подождет ли Сталин встречи «Большой тройки»?

Сталин ответил жестко. Лондонские поляки дестабилизируют обстановку и тем самым помогают немцам. Предложение Рузвельта отложить признание он, Сталин, воспринимает «с полным пониманием», но ничего не может сделать. Президиум Верховного Совета СССР уже уведомил люблинских поляков, что намерен признать временное правительство Польши, как только оно будет сформировано.

Весьма интересно наблюдать, саркастически телеграфировал Рузвельту Черчилль, как теперь подключается к делу «Президиум Верховного Совета СССР».

 

В эти осенние месяцы 1944 года Рузвельт и Черчилль лишь внешне придерживались единой позиции в отношении к Сталину. В пик напряжения усилий коалиции у двух западных лидеров отсутствовало согласие в стратегии отношений с Россией, с коммунизмом в целом и со всеми новыми силами, возникавшими на покинутых нацистскими армиями территориях.

Черчилль пытался строить отношения с маршалом на основе «реальной политики». Он и Иден совершили в начале октября поездку в Москву. Едва они сели за стол переговоров с русскими в Кремле, как премьер сделал свой шахматный ход: констатировав, что Лондон и Москва не должны соперничать на Балканах, передал через стол Сталину клочок бумаги в пол-листа с простым перечнем цифр, предусматривающим передачу под контроль России 90 процентов территории Румынии и 75 процентов территории Болгарии; Великобритании — 90 процентов территории Греции. Предлагался раздел Югославии и Венгрии в соотношении 50 на 50 между Россией и Западом. Сталин после короткой паузы сделал на записке синим карандашом большую галочку и передал ее обратно Черчиллю.

Последовало продолжительное молчание. Записка лежала посредине стола. Затем Черчилль сказал:

— Возможно, не стоит считать это столь циничным, раз мы решаем проблемы, судьбоносные для миллионов людей, экспромтом? — и предложил сжечь записку.

— Нет, сохраните ее, — посоветовал Сталин.

Это как раз тот торг на высшем уровне вокруг сфер интересов, который беспокоил Рузвельта во встрече Черчилль — Сталин. В Москве Рузвельт держал Гарримана, который должен присутствовать на встречах, но его посол в России не мог заменить самого президента. Поэтому наиболее важные вопросы — вето, Польша, Германия, стратегия на Дальнем Востоке — не рассматривались до встречи «Тройки».

Если «реальная политика» объединяла Черчилля и Сталина, то разъединяла Черчилля и Рузвельта. В начале декабря между Вашингтоном и Лондоном вспыхнул ожесточенный спор по итальянским делам, когда англичане уведомили премьера Иваноэ Бономи, что назначение графа Сфорцы, символа антифашизма для многих либералов и левых, неприемлемо. Винанту поручили проинформировать британский МИД о том, что Вашингтон сожалеет о вмешательстве Лондона во внутренний итальянский кризис, особенно без предварительных консультаций. Задетый за живое, Черчилль дал понять Вашингтону, что рассматривает Сфорцу как бессовестного интригана и мошенника и считает себя обязанным сообщить об этом итальянцам; «...мы по согласованию с вами имеем право распоряжаться в Средиземноморье, так же как американцы — во Франции, и, следовательно, мы занимали определенное положение и несем особую ответственность». Премьер прибавил к этому еще одну обиду: считал, что сделал все возможное для президента в нормализации положения в Италии, особенно накануне президентских выборов.

Когда Государственный департамент выпустил пресс-релиз с критикой британской политики в Италии, Черчилль пришел в ярость и отправил Рузвельту телеграмму, которую Шервуд охарактеризовал позднее как наиболее мощный всплеск эмоций во всей их переписке. Премьер напомнил Рузвельту о его былой поддержке Дарлана и прочих щекотливых вопросах. Рузвельт, находившийся в это время в Уорм-Спрингсе и несколько, отдалившийся от спора, выразил сожаление, если пресс-релиз нанес Лондону какую-нибудь обиду, но твердо указал премьер-министру, что Италия все еще «зона совместной англо-американской ответственности» и англичане самовольничали в своих действиях по недопущению Сфорцы к власти.

Одна из причин гнева Черчилля — понимание, что отказ Вашингтона поддержать его в Италии имел очевидные последствия для британской политики в Греции. Заручившись согласием Сталина на британский контроль в этой сфере и уступкой Рузвельта относительно временного британского преобладания, Черчилль решил, что старый союзник его страны не испытает политического вакуума и не станет добычей ЭЛАС, сильного коммунистического и партизанского движения. После ухода немцев ЭЛАС выступило с претензиями на власть в Афинах, после чего вовлеклось в конфликт с британскими войсками, срочно введенными в страну Лондоном. Либеральные и левые группировки в Великобритании и США негодовали по поводу того, что казалось британским заговором с целью насадить в Греции реакцию и уничтожить те силы, которые наиболее ревностно сражались с нацистами.

Одержимый миссией спасения Греции от коммунизма, Черчилль с горечью сетовал на недостаток сочувствия в Вашингтоне. Ему почти казалось, что вне военного кабинета министров его единственный надежный союзник — Сталин, который не касался Греции. Черчилль был сильно раздражен, когда содержание телеграммы, в которой он инструктировал британского генерала в Греции без колебаний, если необходимо, стрелять в мятежников, проникло в американскую прессу, очевидно через Государственный департамент. В это время Рузвельт послал премьеру пространное великодушное письмо, сообщив, что сожалеет о трудностях Черчилля в Греции, но не мог встать на сторону своего друга в данном вопросе. «Даже попытка этого принесла бы вам лишь временную выгоду, но в долговременной перспективе нанесла бы ущерб нашим отношениям». Рузвельт сделал ряд конкретных предложений, включая обещание регентства вместо возвращения короля, что Черчилль находил абсолютно бесполезным. Единственный выход для премьера состоял в посылке большего количества войск, которые постепенно подавили сопротивление ЭЛАС.

В Греции, Польше и повсюду войска решали дело. Должны ли они сформировать новый мир, так же как создавали старый?

Гарриман отвечал на этот вопрос утвердительно, по крайней мере перед тем как принял участие во встрече Черчилля со Сталиным. В середине сентября он проинформировал Белый дом, что отношения с русскими приняли в последние два месяца тревожный оборот. Стороны сохраняли молчание, проявляли безразличие и упрямство в подходе к разным проблемам. Позиция Москвы состоит в том, что мы «обязаны» помогать России и принимать ее политику, потому что «она выиграла для нас войну». Если Вашингтон не определится в отношении этой политики, предупреждал Гарриман, Россия станет шантажировать мир.

Халл попросил Гарримана развить свою точку зрения. По размышлении Гарриман занял более сдержанную позицию или, скорее, двойственную. Сталин, утверждал он, руководствуется двумя взаимоисключающими позициями — дружелюбием в отношении Запада, а также подозрением и враждебностью к нему. Русский народ хочет мира, желает продолжения тесных отношений с союзными державами после войны. Сталин не смог бы разорвать союзные отношения без возбуждения серьезной тревоги среди населения. С другой стороны, советское руководство остро переживает экономическую отсталость своей страны; оно чрезмерно чувствительно и подозрительно. Влиятельные лица в окружении маршала будут настаивать на самостоятельных решениях там, где безопасность России затрагивается больше всего.

Практически это означает, продолжал Гарриман, что Москва будет часто прибегать к односторонним действиям: блокировать соображения Совета Безопасности Объединенных Наций в вопросах, касающихся национальной безопасности России; настаивать на формировании своих собственных отношений с соседними странами. Рекомендация Гарримана тоже носила двойственный характер — идти навстречу русским чуть больше чем полпути, но «давать им быстрый отпор с максимальной твердостью», когда возникает ощущение, что они уклоняются в «неправильном направлении».

Все это оставляло на усмотрение Рузвельта решение, когда ему следует противодействовать русским и когда поддаваться и уступать. Можно надеяться на потенциал дружелюбия и доброй воли, который обнаружил в русском народе даже этот посол, сторонник жесткого курса.

 

 

КИТАЙ: НА КРАЮ БЕЗДНЫ

На Дальнем Востоке Рузвельт столкнулся осенью 1944 года с резким, зловещим контрастом между блестящими наступательными операциями в Тихом океане и военно-политическим застоем на обширной материковой части Азии.

Вторжение на Лейте явилось вызовом Верховному командованию империи даже в большей степени, чем высадка на Сайпан. Филиппины защищали жизненно важные пути через Южно-Китайское море — череду переходных камней, выложенных для американского вторжения на Формозу, побережье Китая, в саму Японию. Командование японскими ВМС еще раз, так же как на Марианских островах, спланировало комбинированный удар по соединению американского флота, прикрывавшему десантные войска. Когда пехота Макартура углубилась в песчаные пляжи Лейте, из района Сингапура и Японии в центральную часть Филиппин были переброшены ударные силы японцев. Прибрежные воды Лейте патрулировались кораблями 7-го флота под командованием адмирала Томаса К. Кинкайда, который подчинялся Макартуру, и силами 3-го флота под командованием Булла Хэлси, подчиненными командной группе Нимица со штаб-квартирой в Пёрл-Харборе, за тысячу миль от места операции.

Мощное контрнаступление противника началось 23 октября. Большой японский флот под командованием вице-адмирала Такэо Куриты, имевший в своем составе два суперлинкора и десяток крейсеров, направился прямо через море Сибуян к проливу Сан-Бернардино. Здесь его встретили такие яростные атаки подлодок и крейсеров, что через два дня флот повернул назад, на запад. К югу другой японский флот, под командованием вице-адмирала Нисимуры, попал в блестяще подготовленную западню в проливе Суригао и был почти полностью уничтожен. Третий, наименьший по численности флот противника отправился из Внутреннего моря, но не для сражения, а чтобы отвлечь на север крупные силы Хэлси и таким образом оставить десантные войска без прикрытия. Хэлси, сгорая желанием встретить, как он полагал, главное авианосное соединение японцев и получив заверение, что силы Куриты обескровлены, если не уничтожены, поспешил на север.

Последовало эпическое действо с хаосом и примерами мужества. Флот Куриты, потрепанный, но сохранивший боеспособность, снова повернул на восток, чтобы нанести удар по оставленным без прикрытия десантным судам. Ни один из японских флотов не представлял себе, какие действия предпринимают другие. Хэлси намеревался встретиться в бою с северным флотом противника, но повернул назад, чтобы помочь отразить удар Куриты, однако опоздал. Курита уже разгромил небольшую группу авианосцев и эсминцев сопровождения, которая располагалась между его флотом и Лейте. Линкоры и тяжелые крейсеры Куриты готовились пустить на дно все более легкие американские корабли, когда адмирал внезапно прекратил операцию из опасений быть перехваченным крупными силами флота Хэлси. Американский флотоводец умудрился совершить рейд на север протяженностью три сотни миль и на такое же расстояние к югу, так и не встретив основные силы флота противника.

В Вашингтоне президент созвал репортеров в свой кабинет на торжественную пресс-конференцию. Он сообщил, что получил от адмирала Хэлси донесение: «...японский флот перехвачен в районе Филиппин, понес тяжелые потери и уничтожен флотом США в этой оперативной зоне». Позднее рассказывались легенды, что японский флот потерял боевые корабли водоизмещением 306 тысяч тонн, включая три линкора и десять крейсеров в битве в заливе Лейте, а потери американцев составили корабли водоизмещением 36 тысяч тонн. За этой статистикой, помимо блестящего искусства навигации и плохой связи, стояла растущая промышленная мощь и военно-морская технология Соединенных Штатов.

С другой стороны, на пыльных равнинах Китая и в джунглях Бирмы пехотинец все еще оставался главной фигурой, особенно когда его поддерживали с воздуха. В первые месяцы 1944 года японцы нанесли удары пехотой по двум уязвимым зонам — Индии и Китаю. Стратегия Токио, столь же политическая, сколько военная, имела целью разделить людей, уничтожить правительства двух наиболее населенных стран мира.

В Бирме японцы вели наступление вдоль побережья Аракана в стремлении обойти британские войска, продвигавшиеся на юг. Но сами обойдены и отброшены контрударом англичан, когда Маунтбэттен обеспечил снабжение своих войск по воздушному мосту. Затем противник повел наступление по равнине Импхал на северо-западе. Здесь англичане снова искусно использовали планеры и воздушно-десантные войска, чтобы сдержать противника. Подходы к Индии хотя бы на время защищены. Рузвельт послал Черчиллю свои поздравления в связи с «эпическим достижением воздушно-десантных войск, не забывающих о мулах». К востоку Стилвелл оставил общее командование театром войны Китай — Бирма — Индокитай, чтобы взять на себя командование полевыми войсками; подразделения китайцев и американцев развернули их с целью захватить плацдарм в Мюиткюина и таким образом обезопасить жизненно важные пути в Китай.

Эти героические усилия вскоре будут перекрыты успехами, которых Токио добился другими военно-политическими акциями. В конце весны мощные японские клинья прорвались сквозь дезорганизованные линии сопротивления китайцев в провинции Хунань, чтобы установить контроль над линиями коммуникаций Ханькоу — Кантон и угрожать передовым базам ВВС Ченнолта. Посол Клэренс Е. Гаусс телеграфировал: Чунцин погружен в отчаяние. Китайские крестьяне, докладывал он, даже начинают борьбу против войск Гоминьдана. Стилвелл, прибывший в начале июля в Чунцин из своего штаба в Бирме, чтобы возобновить выполнение функций командующего американскими войсками, начальника штаба при генералиссимусе и руководителя военной подготовкой его войск, перебросил Ченнолту военные грузы с Восточных Гималаев, но опасался, что остановить японцев на суше нельзя.

Неспособность китайских войск противостоять наступлению противника оправдывала наихудшие опасения Рузвельта в отношении Китая. Президент более чем кто-либо еще, кроме самого генералиссимуса, нес ответственность за распределение людей и военных поставок в Китае. Он лично поддерживал усилия Ченнолта; именно он опекал генералиссимуса, поощряя и уговаривая, но не выдвигая жестких требований, не обманывая и даже не торгуясь. Черчилль был настроен скептически к политике Вашингтона в Китае; другие настаивали, чтобы Белый дом занял жесткую позицию в отношении Чунцина; но президент, входивший в трудное положение Чана, опутанного военными проблемами и политической неблагонадежностью, настаивал на том, чтобы обращаться с ним как с союзником, главой государства и одним из представителей «Большой четверки».

И вот теперь, после столь терпеливого поведения, стратегия Рузвельта в Китае рушилась. Тон президента в обращении с генералиссимусом становился почти резким. «Чрезвычайно опасная ситуация, сложившаяся в результате наступательных операций японцев в Центральном Китае, — радировал Рузвельт 6 июля генералиссимусу, — которая угрожает не только вашему правительству, но и всему тому, что создала в Китае армия США, подводит меня к заключению, что должны быть приняты немедленные чрезвычайные меры, если ситуацию еще возможно спасти». Он предлагал Чану предоставить Стилвеллу от своего имени полноту командования всеми вооруженными силами Китая. Президент прибавил, что знает, как Чан относится к Стилвеллу, но сейчас решается будущее всей Азии.

Чан ответил, что в принципе согласен с предложением президента, но попросил некоторой отсрочки, поскольку «китайские войска и условия их существования не так просты, как в других странах». Просил также Рузвельта прислать своего личного представителя, чтобы уладить отношения между ним и Стилвеллом. Президент согласился и выбрал для этой миссии генерал-майора Патрика Дж. Херли, республиканца из Оклахомы, юриста корпорации, военного министра при Гувере, посредника на переговорах между Мехико и национализированными американскими нефтяными компаниями, а в более позднее время дипломата по различным поручениям при президенте. Этот представительный генерал, прямо из книжки с картинками, имел опыт во всем, кроме китайских дел. Когда Херли отправился в Китай, японцы усилили наступление. В середине сентября Стилвелл телеграфировал Маршаллу, что «в Южном Китае — дело швах».

 

Не так обстояло дело в Северном Китае. На основе инструкции Рузвельта Херли пошел непроторенным путем усилий по достижению согласия между Гоминьданом и коммунистическим режимом Мао Цзэдуна. Прибыл он в то время, когда американские представители в Китае наконец увидели китайский коммунизм воочию. По инициативе Рузвельта вице-президент Уоллис убедил в июле Чана разрешить посещение группой американских дипломатов и военных Янани, столицы коммунистов, для личного знакомства с деятелями режима и для переговоров. Американские гости, свободные от комплексов Чунцина, почувствовали, что прибыли в совершенно другую страну и встретили совершенно других людей. После Мао и деятелей рангом пониже местные китайцы произвели на них впечатление своей любезностью, целеустремленностью, отсутствием всякой показухи. В Янани мало полицейских, отсутствуют нищие, нет кричащей бедности, докладывали в Чунцин и Вашингтон гости. Моральный дух местных китайцев крепок; люди серьезны, заняты делом, организованны, уверены в себе. Даже Херли заразила атмосфера дисциплины и служения долгу в Янани.

Коммунисты не скрывали своего интереса к Соединенным Штатам и их президенту — засыпали гостей вопросами. Может ли Америка вернуться к изоляционизму и оставить Китай «вариться в собственном соку»? Действительно ли Америка заинтересована в демократии? Понимает ли она, что Чан ни в коей мере не представляет Китай, — даже претензии Гитлера на власть более обоснованны. От Рузвельта многое зависит — будет ли он переизбран? В перерыве председатель Мао, настроенный добродушно шутить после танца с женой, сел рядом со вторым секретарем американского посольства и обсудил с ним возможность компромисса между Гоминьданом и коммунистами. Он считал, что Рузвельт не станет оказывать давление на Чунцин до выборов, поскольку не желает беспокоить сторонников Чана.

— Мы подождем, — прибавил Мао. — Мы долго учились терпению.

Не переставая шутить, поинтересовался шансами Рузвельта на переизбрание.

В это время Рузвельта положение генералиссимуса беспокоило больше, чем председатель Мао и, возможно, даже собственные шансы на переизбрание. По мере того как японцы усиливали давление в Восточном Китае, а Чан не демонстрировал никаких признаков реорганизации и реформирования своего правительства или желания объединиться с коммунистами, президент становился в общении с ним тверже. В телеграмме, направленной Чану, напомнил — Китай стоит перед катастрофой. Чану необходимо проникнуться чувством личной ответственности за все происходящее.

«Я несколько раз в последние месяцы призывал вас принять решительные меры для предотвращения катастрофы, которая все ближе подбирается к Китаю и к вам». Рузвельт отмечал далее, что он и Черчилль только что решили в Квебеке ускорить операции с целью обеспечить безопасность путей снабжения Китая по суше: «Мера, которую я прошу вас принять, заключается в немедленном предоставлении генералу Стилвеллу неограниченного командования всеми вашими международными силами».

Стилвеллу выпала миссия лично передать телеграмму генералиссимусу. Уксусный Джо не мог отказать себе в удовольствии передать своему китайскому шефу нечто вроде ультиматума, которого несколько месяцев добивался от Вашингтона. Он с удовольствием записал в своем дневнике: «Я вручил этому субчику связку красного перца и отступил с облегчением». Гарпун попал маленькому педерасту в самое солнечное сплетение и проткнул его насквозь. Это чистое попадание, но оно не заставило его позеленеть или потерять дар речи, — он не моргнул глазом. Просто сказал: «Понимаю».

Стилвелл пережил короткий миг триумфа. Генералиссимус был уязвлен как вручением телеграммы, так и ее содержанием. По существу, подчиненный навязывал ему ультиматум. Стилвелл должен уйти, сказал Чан Херли, он не пригоден для выполнения обширных, сложных и деликатных обязанностей командующего. Стилвелл ладил с генералиссимусом. Чан не терпел его.

Итак, Рузвельту брошена перчатка: Маршалл призывал его поддержать Стилвелла. Это последний шанс заручиться симпатиями либералов, реформистов и даже коммунистических элементов в Китае. Но Рузвельт колебался. Выразив Чану свое удивление и сожаление, он согласился освободить Стилвелла от обязанностей начальника штаба при Чане, но попросил, чтобы его оставили командовать китайскими войсками в Юньнани и Бирме. Чан отказался — настаивал на первоначальном требовании убрать Стилвелла со всех постов и прислать ему замену. Рузвельт уступил и на этот раз. Стилвелла вернули домой. Очевидно, ни один американский генерал не получил бы полноту командования над вооруженными силами националистического Китая. Более того, не произошло и никакой существенной реорганизации китайской армии, ни радикальных социальных реформ, давления на Чана, чтобы побудить его достичь соглашения с коммунистами, — и никакого реального наступления на японцев в Южном Китае. К ноябрю 1944 года стратегия Рузвельта в отношении Китая, казалось, потерпела полный провал.

 

 




Читайте также:
Как вы ведете себя при стрессе?: Вы можете самостоятельно управлять стрессом! Каждый из нас имеет право и возможность уменьшить его воздействие на нас...
Почему человек чувствует себя несчастным?: Для начала определим, что такое несчастье. Несчастьем мы будем считать психологическое состояние...
Генезис конфликтологии как науки в древней Греции: Для уяснения предыстории конфликтологии существенное значение имеет обращение к античной...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (274)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.025 сек.)