Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


ОДНАЖДЫ РОЖДЕННЫЙ В СВОБОДЕ




На следующее утро армейский оркестр и тысяча пехотинцев из форта Беннингс с траурными лентами, развевающимися на полковом знамени, сопровождали катафалк, ехавший по извилистой проселочной улице Уорм-Спрингса между рядами десантников в касках. Позади в открытом автомобиле двигались по грунту из красной глины Элеонора с Фалой в ногах. Пациенты в Джорджиа-Холл, в инвалидных креслах, помахивали руками, прощаясь с товарищем, который председательствовал на их застольях в Дни благодарения и плавал вместе с ними в бассейне, наполненном теплой целебной водой из источников. Грэхэм Джексон ждал президента на пикник, чтобы сыграть ему на аккордеоне любимые мелодии.

Он выступил из-за колонн портика, лицо искажено гримасой боли и недоверия.

— Едет домой...

Процессия под непрекращающуюся безысходную барабанную дробь свернула к маленькой железнодорожной станции. В окно последнего вагона президентского поезда подали тяжелый, покрытый звездно-полосатым флагом гроб. Там его поместили на ящик из сосновых досок так низко, что в окнах виднелась только верхушка гроба. Четверо военнослужащих остались на страже. Поезд незаметно тронулся в путь и поехал, набирая скорость, по железнодорожной ветке на Атланту.



Элеонора Рузвельт находилась в просторном президентском вагоне для отдыха. Днем раньше, когда из Уорм-Спрингса сообщили, что с мужем случился обморок, она была в Белом доме. Адмирал Макинтайр посоветовал ей не беспокоить людей тревожными заявлениями. Она так и поступила, следуя своему непоколебимому чувству долга, но вскоре ее вызвали в Белый дом, где сообщили о смерти мужа. Она отправилась на юг с Эрли и Макинтайром, успела только спросить Гарри Трумэна:

— Что мы можем сделать для вас?

Послала также телеграммы четырем сыновьям с текстом: «Он выполнил свой долг до конца так, как ожидал выполнения долга от вас».

Когда поезд продвигался по холмистой местности Джорджии — штата, который Рузвельт называл своим приемным сыном, — мир стремился приспособиться к жизни без президента. Почти повсюду первая реакция на его смерть — шок, недоверие, горе, страх. Теперь наступило время для ее осмысления. Авторы редакторских колонок пытались наперебой схватить основное в этом человеке, уловить значение его деятельности, определить масштаб утраты.

Это было нелегко. Даже те, кто знал Рузвельта лучше других, считали его деятелем необыкновенно сложным и почти непостижимым. Расходились в мнениях даже по такому простому вопросу, как его поведение в отношении своих приятелей. Как и все люди, он был великодушен и одновременно требователен, но именно в нем сочетание этих двух качеств ставило в тупик. Даже теперь друзья Эла Смита помнили, как Рузвельт, подружившийся с ним в годы войны, стремился взять под свое поручительство небоскреб Эмпайр, хотя «удачливый воин» яростно критиковал «новый курс». Однако Генри Люсу, который относился к президенту более корректно, Белый дом неожиданно и без оснований отказал в поездке на Тихоокеанский театр войны. Он возненавидел за это президента до конца своих дней. Президент умел ладить со всеми, кто его интересовал, — от Сталина, Макартура и Хью Лонга до простого человека с улицы. Обитатели Уорм-Спрингса помнили время, когда он, разъезжая по городу в своем маленьком автомобиле, остановился и подозвал жестом негра, проходившего мимо; «цветной был напуган, волочил непослушные ноги и все такое... Но затем оперся на поверхность автомобиля президента, стал размахивать руками, будто говорит с каким-нибудь знакомым». А такие непохожие люди, как Джим Фарли и Дин Ачесон, ощущали в общении с ним некоторую снисходительность по отношению к себе. По словам Ачесона, поведение президента во многом напоминало поведение европейских монархов.

К югу от Гейнсвила, штат Джорджия, негритянки, работавшие на хлопковом поле, увидели проходивший поезд, встали на колени и склонились в молитве. Человечность президента бросалась в глаза, но иногда его обаяние переходило в кокетство и претенциозность. Маршал британских Королевских ВВС сэр Уильям Шолто Дуглас вспоминает, как Рузвельт встретил его лекцией по шотландской истории и достижениям семьи Дуглас, как он поведал, что его бабушка шотландского происхождения, и т. д. и т. п. Дуглас заметил в манерах президента нечто неопределенное, почувствовал какую-то театральность — и все же был тронут до слез. Он признавался позднее, что Рузвельт почти приручил его. Джесси Джоунс, только что выведенный из состава администрации, заявил репортеру, что президент — лицемерный и слабохарактерный человек, но «этого парня нельзя не любить».

При всех своих демократических манерах Рузвельт проявлял необыкновенный интерес к личностям и поступкам монархов и аристократов. Признавался приятелю, как это ни неправдоподобно, что после Первой мировой войны, будучи в Англии, оскорбился, не получив приглашения посетить Букингемский дворец. С другой стороны, любопытно, что он позволял Адольфу Берле называть себя во время приватных бесед «цезарем». Берле, которого всегда поражали парадоксы власти, так обращался к президенту вскоре после его прибытия с Ялтинской конференции. То ли президент испытывал от такого обращения удовлетворение, перевешивающее риск, что узнают враги и предадут это огласке, то ли терпел шутливое обращение Берле потому, что его забавляла мысль, как поступят его враги, когда узнают об этом.

 

Наступил вечер. Траурный поезд — во всех вагонах, кроме последнего, выключен свет — медленно лавировал в предгорье Каролины. Из окна последнего вагона пробивался тусклый полусвет. Созерцая из окна местность, которую так любил покойный супруг, Элеонора Рузвельт замечала посерьезневшие лица людей на вокзалах и полустанках. Поезд прибудет в Вашингтон в день, когда исполнится 80 лет со дня рокового покушения на Линкольна. Элеонора вспомнила поэму Миларда Лэмпелла «Одинокий поезд»:

 

Одинокий поезд тащится по одной колее,

Семь вагонов закрашены в черный цвет...

Медленный поезд, безмолвный поезд

Снова везет домой Линкольна...

 

Поезд петлял в разные стороны, но все время возвращался на северное направление. Возможно, разгадка характера Рузвельта таилась в его родном доме. Уильям Джеймс, заимствуя идею кардинала Ньюмэна, говорил о «единожды рожденных» людях, которые легко усваивали идеи своего времени, и «мятущихся», «не согласных с собой», которые перерождались, усваивали другие идеи. Рузвельт был «единожды рожденным». Его индивидуальность сформировалась в атмосфере крепкой, гармоничной семьи. Он спокойно и уверенно перемещался из уютного семейного уголка, где был для родителей единственным обожаемым чадом, в более просторный, но в равной степени дружелюбный мир Гайд-Парка, Гротона и Гарварда. Пусть его признания в любви к родному дому в Гайд-Парке не отражали в достаточной степени особенности его характера, но привычка во все время президентства выражать политические действия и программы в понятиях домашней, семейной жизни вполне передавала его образ мышления. Речь идет о его ссылках на политику добрососедства, «Большую четверку» констеблей или полицейских, «садовый шланг» в связи с разъяснением ленд-лиза. Он говорил, что новые учреждения, такие, как Объединенные Нации, должны учиться ходить, подобно младенцу, прежде чем наберут силу. Не раз сравнивал руководителей государств, собравшихся за одним столом, с членами одной семьи или с добрыми соседями. По крайней мере один раз говорил, что лучший способ сохранить мир в семье (это касалось де Голля и других французов) — держать членов семьи порознь друг от друга.

С уверенностью сформировавшейся, цельной личности Рузвельт перешагнул из студенческих лет Гротона и Гарварда в десятилетие административных склок, когда президентом был Теодор Рузвельт. Эта уверенность помогала ему ориентироваться в политической жизни долины Гудзона, а также в реформистской, прекраснодушной атмосфере президентства Вильсона. Благодаря этой уверенности, порой граничившей с высокомерием, он одолел своих внутренних врагов в 30-х годах, причем сделал это без личной неприязни к Хью Лонгу, Картеру Глассу, Норману Томасу, Элу Смиту или Уилки Уэнделлу. Он приберег эту неприязнь к деятелям собственного социального круга, таким, как Гамилтон Фиш, которые, как он полагал, предавали его, — как, впрочем, по их мнению, предателем был Рузвельт.

Он воспринял идеи свободы без демонической страсти правоверного, который обращается к вере и в конце концов становится ее рабом, но с раскованным сознанием человека, который вырабатывает свои политические убеждения постепенно, заимствует идеи у мыслителей и политических лидеров современности, корректируя свои идеалы по мере приобретения опыта и изменения условий жизни. Вот почему он мог, когда необходимо, подняться над идеологическими пристрастиями. Он побеждал своих врагов не только потому, что был умнее и искуснее их в политическом маневрировании, но также потому, что стоял на более высоком проповедническом и моральном уровне. Только чрезвычайно убежденный человек мог тратить столько времени, сколько Рузвельт, на проповеди старомодных идеалов семьи и школы; золотого правила и десяти заповедей в интерпретации Эндикота Пибоди; сентенций свободы Вильсона и Эла Смита; «простых норм человеческого поведения, к которым мы всегда обращаемся», как выражался Рузвельт в 1932 году. Столь же убежденным он был в правоте целей, которые преследовал, даже прибегая к макиавеллистским средствам их достижения. Его моральная убежденность служила эффективным оружием в политической борьбе. Он использовал лисьи уловки на службе львиным целям.

Жителям Северной Вирджинии и Вашингтона казалось, что такой прекрасной весны еще не было. В субботу 14 апреля буйно цвели сирень и азалии. Траурный поезд миновал рощи деревьев, усеянные кустами кизила, пересек Потомак и прибыл на вокзал Юнион. На вокзальной площади, как бывало прежде, собрались тысячи людей. В последний вагон вошли Анна, Эллиотт и его жена. За ними последовали президент Трумэн и министры администрации. Затем тронулась в путь процессия военных — бронетехника, пехота на грузовиках, оркестр морской пехоты, батальон курсантов военно-морского училища в Аннаполисе, оркестр флота, рекруты женских вспомогательных служб армии, флота и ВВС, морские пехотинцы — женщины. За ними двигался лафет, задрапированный черной материей, на котором помещен гроб. Лафет тянула упряжка из шести белых лошадей, седьмая двигалась в качестве запасной. В небе с шумом проносились бомбардировщики.

«Процессия была чрезвычайно простой и двигалась слишком торжественно, чтобы выжать слезы, — писал Уильям С. Уайт, — хотя в разных местах попадались плачущие зрители. Это шествие, при всей скромности военного ритуала, отличалось отнюдь не этим или тысячами флагов, висевших повсюду без малейшего колыхания, но массовым проявлением молчаливой молитвенной скорби».

Перед Белым домом гроб под мелодию национального гимна сняли с лафета и понесли по ступеням лестницы наверх. Затем повезли на каталке по длинному красному ковру в восточную комнату. Стены комнаты, в которой когда-то лежало тело Линкольна, были украшены лилиями. В этой и соседней, Голубой комнате толпой стояли президент, министры, судьи Верховного суда, профсоюзные лидеры, дипломаты, политики, главы различных ведомств. Ближе к концу заупокойной молитвы епископ Дан сделал паузу и процитировал затем фрагмент проповеди во время первой инаугурации Рузвельта в качестве президента: «Позвольте мне еще раз выразить свое твердое убеждение, что нам следует бояться лишь самого страха...».

Элеонора Рузвельт поднялась и вышла из комнаты. За ней последовали другие. Элеонора поднималась в комнату Анны с горьким чувством обиды. От родственника в Уорм-Спрингсе она узнала о визитах к мужу Люси Рутерферд. Узнала, что Люси присутствовала во время смерти мужа. Должно быть, дочери известно обо всем этом. Почему она ей ничего не сообщила? Между матерью и дочерью произошло бурное объяснение. Затем Элеонора Рузвельт по привычке взяла себя в руки. Вернулась в восточную комнату, попросила открыть крышку гроба, чтобы положить в него цветы. После этого гроб закрыли навсегда. Поздно вечером похоронный кортеж вернулся на вокзал Юнион. Толпы людей все еще стояли на тротуарах. Перед самой полуночью президентский поезд покинул станцию. В семнадцати его вагонах ехали официальные лица и политики.

 

 

АРИСТОКРАТ ДЕМОКРАТИИ

Поезд вез тело Рузвельта через Вирджинию, родину Вашингтона и Джефферсона, из столицы в Гайд-Парк. Он следовал по маршруту последнего пути Авраама Линкольна. Люди, должно быть, задумывались над поразительными совпадениями в жизни обоих президентов. Та же неожиданная, немыслимая смерть, пришедшая в последние недели ужасных войн. Обе смерти выпали на апрель. Много и других совпадений. Оба политика выделялись необычным сочетанием осторожности и дерзости, прагматизма и принципиальности. Оба объявили о вступлении своей страны в войны лишь после того, как это стало свершившимся фактом. Оба отстаивали права черных американцев лишь под колоссальным давлением извне.

Поезд двигался на север длинными ночами, под дождем, следуя от Балтимора к Вашингтону и оттуда к Филадельфии. Повсюду все выглядело так, как восемьдесят лет назад:

 

Когда у домашнего порога цвела поздняя сирень,

А станция ждала прибытия гроба, мелькали печальные лица,

Тысячи голосов пели ночью погребальную песнь,

Мощно и торжественно...

 

При всех колебаниях и маневрах Линкольн заслужил всемирную славу героя благодаря своему вкладу в борьбу за свободу, своим победам и мученической смерти. Но какого рода героем был Рузвельт? Некоторые наблюдатели считали, что политическая дерзость Рузвельта преувеличивается. Клэр Бут Люс заметила, что каждый великий лидер прибегал к характерному жесту: Гитлер выбрасывал вверх руку; Черчилль показывал указательным и средним пальцами знак победы. А Рузвельт? Она смачивает свой указательный палец и поднимает вверх. Многие другие отмечали осторожность и даже робость Рузвельта. Вместо прямого обращения к людям по крупным проблемам и принятия четких, решительных мер для предупреждения чрезвычайных ситуаций, он, по обыкновению, позволял проблемам постепенно проясняться в голове людей, а затем принимал по ним решение. Часто занимал смелую позицию только затем, чтобы впоследствии отступить от нее в словах и делах. Казался необыкновенно чувствительным к мнению конгресса и общественности. Пользовался опросами общественного мнения гораздо более систематически, чем полагали в то время, даже по такому вопросу, как кто займет пост Нокса в качестве министра ВМФ (Стассен исключался). Дерзкие выступления создали ему репутацию бесстрашного лидера, но он уделял гораздо больше времени каждодневному политическому маневрированию, чем мобилизации страны на выполнение важных решений.

 

Около двух часов дня поезд пересек границу Нью-Джерси — штата, где Вудро Вильсон заявил о себе как о политике-реформаторе, в то время как восхищенный молодой Рузвельт следил за его деяниями из Гайд-Парка и Олбани. Старые вильсонианцы позднее сравнивали Рузвельта, без особых оснований, с этим великим идеалистом, который с энтузиазмом добивался реализации своей мечты. Рузвельт хорошо представлял себе деятельность Вильсона — сам был причастен к ней — и сделал для нее свои выводы. Шервуд вспоминал, как он сидел в конце длинного стола в комнате для заседаний администрации и смотрел на портрет своего бывшего шефа, висевший над камином. Трагедия Вильсона, говорил тогда Шервуд, всегда коренилась в глубинах его сознания.

«Трагедия Вильсона»... Кто-то сказал, что это просто личная трагедия человека и кратковременная трагедия для страны и мира; что пророческие предостережения великого крестоносца позднее оправдались в драматической форме крушением равновесия сил в мире; что сам провал Вильсона сделал возможным обязательство США по созданию новой международной организации. Рузвельт не подходил под эту точку зрения. Он не желал быть мучеником, быть посмертно оправданным грядущим поколением. Верил в эффективность политических маневров на широком и ограниченном фронтах. Оказывал давление в решении одних вопросов и отступал в других; выжидал; предпринимал дерзкие действия, лишь когда им обеспечена солидная поддержка, так что один толчок — возможно, символичный толчок типа выступления с речью — настраивал в его пользу прессу, общественное мнение, конгресс, администрацию, зарубежных политиков и правительства. Всего он мог добиваться лишь с позиции силы, с высоты своей президентской власти. Для достижения власти необходимо победить на выборах, а для победы на выборах необходимо все время уступать требованиям целесообразности и поступаться своими идеалами.

В международном плане эта стратегия требовала от Рузвельта не только мобилизации своих способностей и прагматизма, но также готовности к компромиссам с деятелями и силами, враждебными идеалам Эндикота Пибоди и Вудро Вильсона. Отчетливо сознавая все последствия и даже с бравадой он совершал «прогулки с дьяволом», когда общался с деятелями крайне левого или крайне правого толка, вступал в сделки с Дарланом и Бадольо, терпел Франко, делал уступки Сталину. Тем не менее это сознательное, хотя и эпизодическое общение с сатаной совершал солдат-христианин, боровшийся за утверждение принципов свободы и демократии, которые он провозглашал с непревзойденным красноречием и настойчивостью.

Был ли он искренен? Такие сомнения высказывали враги Рузвельта. Они считали его идеализм просто уловкой с целью одурачить американцев или их союзников, увековечить свою власть или добиться других корыстных целей. Однако ясно, что Рузвельт был искренен, если измерять его искренность твердостью личных убеждений, коренящейся в идеологических обязательствах.

— Да, иногда он стремился выглядеть жестким, циничным и дерзким, но это всего лишь актерская игра на пресс-конференциях, — говорил Гопкинс Шервуду. — Президент хочет внушить парням, что он крутой. Может, он временами дурачит некоторых, но не позволяй себе обманываться этим или использовать это в своих целях. Ты видишь настоящего Рузвельта, когда он предлагает нечто вроде «четырех свобод». И не думай, что это просто фразы. Он верит в них...

Подобно Линкольну и Вильсону, Рузвельт боролся за свои идеалы до самой смерти. Возможно, все было бы более драматичным, если бы он пал от руки убийцы или получил сердечный удар во время выступления с речью. Но его решения о помощи Англии и СССР; смелая позиция перед выборами 1944 года в отношении сената, располагавшего всеми полномочиями для навязывания своих решений планировавшемуся Совету Объединенных Наций; продолжительные, утомительные поездки в Тегеран и Ялту; настойчивые усилия добиться личного расположения Сталина; готовность не считаться с риском в своем убеждении, что США и СССР смогут сотрудничать в послевоенном мире, — все это свидетельствовало о глубине его убеждений.

Однако он с равным убеждением верил, что первейший его долг — защита национальных интересов страны, забота о молодежи, возможно скорая победа в войне и процветание послевоенной экономики. С неистощимым оптимизмом он верил в свою способность одновременно решать глобальные задачи и реализовывать «реальную политику». Пытаясь добиться дружбы и доверия СССР, одновременно стремился сохранить американские жизни, соглашаясь отсрочить десантную операцию через пролив и обрекая Красную армию на новые жертвы. Ценил дух братского сотрудничества ученых разных стран до самой смерти, даже при том, что держал в секрете от русских информацию об атомных разработках. Хотел объединить в прогрессивной партии либеральных демократов и республиканцев-интернационалистов, но никогда не прилагал энергии и не шел на риск, необходимый в этом деле. Жаждал помочь индийцам и другим азиатским народам добиться независимости, но без риска разорвать союз с Великобританией и другими атлантическими державами, имеющими колониальные владения в Азии. Горячо надеялся на создание «Большой четверки» путем включения в нее сильного, единого и демократического Китая, но отказался предоставить Чунцину военную помощь и оказать политическое давление с целью прекратить загнивание режима. Кроме того, стремился к созданию сильной послевоенной международной организации, но не осмелился поступиться правом вето своей страны в вопросе миротворчества. В практическом смысле был более привержен миротворческой миссии великих держав, «Большой четверки», чем сообществу стран, действующему во благо всего человечества.

«Я мечтатель, но в то же время чрезвычайно практичный человек», — писал Рузвельт Сматсу во время войны. Его мечты и практичность достойны восхищения. Проблема состояла в их взаимосвязи. Рузвельту не удалось выработать промежуточные цели и средства для решения своих задач. Из-за отсутствия веры в долгосрочное планирование, предпочтения краткосрочных задач долгосрочным и всегда из-за наличия практического опыта и темперамента он игнорировал структуру действия — полный набор взаимосвязанных средств политического, экономического, психологического и военного порядка, — необходимую для осуществления своих первоочередных целей.

Таким образом, чем больше он провозглашал свои возвышенные цели и прибегал на практике к ограниченным средствам, тем более выражал и поощрял традицию американской демократии «надеяться на Бога, но держать порох сухим» и тем больше увеличивал разрыв между ожиданиями общественности и действительными возможностями. Это расхождение целей и средств не только вело к крушению надежд, утрате иллюзий и цинизму внутри страны, но также сеяло семена холодной войны во время Второй мировой войны, поскольку Кремль сравнивал риторику Рузвельта, направленную на укрепление коалиции, с его стратегией «приоритет Атлантики» и ошибочно предполагал, что здесь буржуазный заговор с целью подрыва советского коммунизма. Индийцы и китайцы сравнивали выпады Рузвельта против колониализма с его обусловленными войной уступками колониальным державам и приходили к ошибочному выводу, что президент остается в душе империалистом и к тому же лицемером.

Критики обвиняли Рузвельта в наивности, некомпетентности, дилетантизме во внешнеполитических вопросах. Этот деятель, одолевший всех своих внутренних врагов и большинство внешних, действительно не без греха. Главное затруднение представляет не оценка того, кем он был, — здесь уместно шекспировское определение всех недостатков, пороков, жестокости и сложности человека, — но того, кем мог стать. Последние слова, которые он записал накануне смерти, — самые правдивые слова. Ему присуща твердая и деятельная вера, огромная и непостижимая вера в человеческое взаимопонимание, доверие и любовь. Он мог утверждать вслед за Рейнголдом Нибуром, что любовь остается законом жизни даже тогда, когда люди не живут по законам любви.

Поезд прибыл на станцию Пенсильвания; сумрак еще не рассеялся. По Нью-Йорку ползли слухи, что одновременно с Рузвельтом умер то ли Джек Демпси, то ли Фрэнк Синатра, то ли еще какая-то знаменитость. Во время панихиды по покойному Рузвельту в Белом доме телетайпы прекратили отбивать новости, замолчало радио, остановились электрички метро, полиция заставила замереть уличное движение. В Карнеги-Холл Бостонский симфонический оркестр под управлением Сергея Куссевицкого играл Героическую симфонию Бетховена. Поезд Рузвельта сделал короткую остановку на путях депо Мотт-Хэйвен в Бронксе, затем двинулся через Чертовы ворота к железнодорожным линиям Нью-Йоркского централа на восточном берегу Гудзона. Этим маршрутом раньше часто пользовался Рузвельт.

Газеты продолжали сообщать о реакции людей на смерть Рузвельта в разных странах мира — о душевном потрясении, которое она вызвала, о нежелании поверить в кончину американского президента, о страхе и смятении умов. Среди этих настроений преобладало чувство горечи в связи с утратой друга. В Москве приспущены флаги. Советские газеты, обычно публиковавшие зарубежные новости на последних страницах, поместили сообщения о смерти Рузвельта и его фотографию на первых полосах. Основной темой передовиц стала дружба с Соединенными Штатами. На улицах немало русских плакали. Секретариат Букингемского дворца вопреки традиции распространил циркуляр о кончине главы государства, не имеющего родственных связей с британской монаршей семьей. Рузвельту это понравилось бы. Кули в Чунцине, прочитав настенную газету, еще не просохшую от блестящих черных чернил, шел дальше, бормоча под нос:

— Тай цамсо ляо (Он умер слишком рано).

— Ваш президент, друг бедняков, умер, — сообщил индиец проходившему американскому солдату.

Повсюду, отмечала Анна О'Хара Маккормик, шло рефреном:

— Мы потеряли друга.

Именно с этим капиталом дружбы и связывал Рузвельт свои надежды на послевоенное устройство мира. Он рассчитывал соединить свои доверительные отношения с руководителями разных стран, свой высокий престиж среди народных масс со своим политическим мастерством и ресурсами страны, чтобы упрочить единство Объединенных Наций, наладить добрые отношения с Советами, помочь китайцам усвоить «четыре свободы», загнать в изоляцию европейский колониализм в Азии и Африке. Но все зависело от его доброго здравия на посту в Белом доме.

 

Поезд выбирал свой маршрут среди извилистых железнодорожных путей на берегу Гудзона. Мимо окон вагонов мелькали станции — Хай-Тор, Шуга-Лоуф, Сторм-Кинг. В гарнизонном городке напротив Уэст-Пойнта люди снимали шляпы, — точно так же, как при основании городка восемьдесят лет назад. Затем поезд прошел через Колд-Спринг, Бикон, Покипси, также расположенные у Гудзона, — реки, на берегах которой формировалась американская политика.

Государственные и политические деятели мира состязались в составлении панегириков Рузвельту. Черчилль воздал почести покойному президенту в парламентской речи. Премьер не нашел ничего лучшего, как повторить свой тост в честь президента в Тегеране, когда характеризовал Рузвельта как лидера, «руководившего страной среди напряженных партийных трений и внутриполитических дебатов в условиях бьющей через край свободы демократического общества». Иван Майский отдал дань памяти президенту как крупному государственному деятелю, обладавшему острым умом, способностью действовать в широком диапазоне, с большой энергией, но в конечном счете буржуазному политику, представляющему собой плоть от плоти господствующего в США класса. Джон Бьюкэн считал, что никогда не встречал человека более плодовитого в производстве идей. Роберт Шервуд находил его наиболее здравомыслящим человеком. Генри Стимсон называл Рузвельта идеальным главнокомандующим, величайшим президентом военного времени, которого знала Америка. Молодой конгрессмен Линдон Джонсон, выражая свою скорбь при получении известия о кончине своего друга, говорил, что Рузвельт — единственный из известных ему людей, не ведавший страха.

— Боже, как он мог вынести все это ради нас!

Оливер Уэнделл Холмс, обладавший второразрядным интеллектом, назвал президента человеком с характером высшей пробы. Глубоко исследовать разносторонний характер Рузвельта — мыслителя, организатора, манипулятора общественным мнением, стратега, поборника общественных идеалов — значит увидеть в нем переплетение недостатков и просчетов с большими достижениями. При более отстраненном взгляде, оценке его в целом, на фоне исторической эпохи и ее современников, выявятся очертания великой личности, вобравшей в себя смелость, жизнерадостность, отзывчивость, энергию и веру. Демократ по убеждениям и поступкам, он входил в тот небольшой клуб аристократов, которых Е.М. Фостер некогда характеризовал как чувствительных, но не слабых, сосредоточенных, но не суетливых, жизнеспособных, готовых смеяться и откликаться на шутку. Рузвельт — настоящий удачливый воитель.

 

 




Читайте также:
Генезис конфликтологии как науки в древней Греции: Для уяснения предыстории конфликтологии существенное значение имеет обращение к античной...
Почему человек чувствует себя несчастным?: Для начала определим, что такое несчастье. Несчастьем мы будем считать психологическое состояние...
Организация как механизм и форма жизни коллектива: Организация не сможет достичь поставленных целей без соответствующей внутренней...
Как построить свою речь (словесное оформление): При подготовке публичного выступления перед оратором возникает вопрос, как лучше словесно оформить свою...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (269)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.027 сек.)