Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


Гипотетические истории




Могло ли «более чем минимальное» государство возникнуть в результате бойкота? Сторонники такого государства могли бы отказаться от сделок, обменов или отношений с теми, кто отказывается связать себя обязательством участвовать в дополнительном

11 См.: Herbert Spencer, The Man Versus the State (Caldwell, Idaho: Caxton Printers), pp. 41—43 [русск. пер. Спенсер Г. Личность и государство. Челябинск: Социум, 2007. С. 62—64].

аппарате этого государства (включающем деятельность по бойкоту отказавшихся от участия). Чем больше тех, кто включился в бойкот и дал обязательство бойкотировать противников расширения государственного аппарата, тем более ограничены возможности этих противников. Если бойкот сработает, дело может кончиться тем, что они предпочтут участвовать в дополнительной деятельности «более чем минимального» государства и даже разрешат ему принуждать их делать то, что противоречит их воле.

В условиях получившейся в результате структуры кто-то мог бы отказаться участвовать или мог бы не согласиться на дополнительные процессы и ограничения, если бы был готов противостоять такому эффективному общественному бойкоту, какой только мог бы быть предпринят против него; этим ситуация отли -чается от той, которая имеет место в «более чем минимальном» государстве, где каждый обязан участвовать. Эта система, которая отражала бы некоторые институциональные черты «более чем минимального» государства, иллюстрирует то, как осознанные и согласованные действия людей могут привести к определенного рода результатам без какого-либо нарушения прав. Очень маловероятно, что в обществе, состоящем из большого числа людей, мог бы быть на самом деле организован успешный бойкот, подобный описанному выше. Там было бы много несогласных с дополнительным аппаратом, которые смогли бы найти себе сторонников, совместно создать охранное агентство и тому подобное, чтобы противостоять бойкоту в независимом анклаве (не обязательно географическом); более того, они смогли бы предложить стимулы некоторым участникам бойкота, чтобы их расколоть (возможно, тайно, чтобы избежать реакции сторонников бойкота). Бойкот провалился бы потому, что от его сторонников отходило бы все больше и больше людей, увидевших, какую выгоду получают те, кто отказался от участия в нем. Только в том случае, если почти все индивиды в обществе будут настолько привержены идеалу «более чем минимального» государства, что будут приветствовать налагаемые им дополнительные ограничения и откажутся от личной выгоды ради продолжения бойкота, если им хватит энергии и целеустремленности, чтобы настойчиво формировать все свои отношения так, как необходимо для достижения той цели, аналог «более чем минимального» государства будет создан. Легитимным будет только такой аналог «более чем минимального» государства, в котором каждый индивид сохранит возможность выбора — участвовать в нем или нет, и только в том случае, если он возникнет примерно так, как описано.



Каким образом эти гипотетические истории должны влиять на наши оценки институциональной структуры общества? Я отважусь на несколько предварительных замечаний. Если реальная история, которая привела к возникновению реально существующего общества, была справедливой, то и общество является справедливым. Если реальная история какого-нибудь реально существующего общества была несправедливой и если ни одна справедливая гипотетическая история не могла бы создать структуру этого общества, то эта структура является несправедливой. Более сложны те случаи, когда реальная история общества была несправедливой, но к его нынешней структуре (хотя, пожалуй, не к данному распределению собственности или позиций в социуме) могла бы привести справедливая гипотетическая история. Если гипотетическая справедливая история «близка» к реальной истории, в которой несправедливости при создании или поддержании институциональной структуры не играли существенной роли, реальная структура будет настолько справедливой, насколько это вообще возможно.

Если гипотетическая справедливая история предполагает согласие каждого индивида на институциональную структуру и на любые вытекающие из нее ограничения его прав (которые определяются жесткими моральными ограничениями поведения других), то, если какой-нибудь реальный человек не согласится с ней, институциональную структуру следует считать несправедливой (если она не считается справедливой в рамках другой гипотетической истории). Аналогично институциональную структуру следует считать несправедливой, если гипотетическая справедливая история предполагает согласие некоторых людей, которые на самом деле ее не одобрили, а сейчас некоторые из людей не согласились бы считать, что эти другие ее тогда одобрили. Если институциональная структура могла бы возникнуть в результате гипотетической справедливой истории, не включающей ничьего согласия на эту структуру, то оценка структуры будет зависеть от оценки процесса, который привел к ее возникновению. Если этот процесс рассматривается как более благоприятный (по другим параметрам, чем справедливость, по которой, в соответствии с гипотезой, он наилучший), чем реальная история, то это, вероятно, улучшит оценку структуры. То, что справедливый процесс мог бы привести к институциональной структуре, но только в том случае, если бы в нем участвовали достойные презрения индивиды, не улучшит оценки этой институциональной структуры.

Поскольку структура, которая могла бы возникнуть в результате справедливого процесса, не включающего согласия людей, не будет содержать ни ограничений их прав, ни появления прав, которыми они не обладают, она будет ближе с точки зрения прав к исходному концепту личных прав, определенных жесткими моральными ограничениями; и потому присущая ей структура прав будет считаться справедливой. При неизменной степени несправедливости реальной истории различных институциональных структур структуры, более близкие к правам, которыми индивиды обладают в силу жестких моральных ограничений, будут более справедливы, чем более далекие. Если институциональная структура, реализующая только права индивидов, может возникнуть не справедливо, все равно разумнее придерживаться ее (при условии исправления отдельных несправедливостей в социальном положении и распределении собственности) и позволить ей трансформироваться в любую другую институциональную структуру, которая может из нее возникнуть. С другой стороны, если институциональная структура отклоняется от прав индивидов, воплощенных в жестких моральных ограничениях, следует отказаться от нее, даже если она могла возникнуть в результате какой-нибудь справедливой гипотетической истории, ибо существующие в ней ограничения прав серьезно повлияют на то, что из нее возникнет и, возможно, даже с имеющимися ограничениями нельзя будет согласиться. Ситуацию с личными правами тогда нужно будет обустраивать заново.

 

 

Часть III
УТОПИЯ

Глава 10
РАМКА ДЛЯ УТОПИИ

Существование государства с более обширными полномочиями, чем минимальное, оправдать невозможно. Но, быть может, идее или идеалу минимального государства недостает блеска? В состоянии ли этот идеал зажечь сердца, вдохновить людей на борьбу и жертвы? Пойдет ли кто-нибудь на баррикады под его знаменем?1 Минимальное государство выглядит бледным и слабым по сравнению (если взять полярный пример) с надеждами и мечтами утопистов. Каковы бы ни были его достоинства, представляется очевидным, что минимальное государство — это не утопия. В силу этого мы могли бы ожидать, что экскурс в теорию утопии будет чрезвычайно полезен для того, чтобы высветить изъяны и недостатки минимального государства в качестве цели политической фило -софии. Кроме того, этот экскурс обещает быть очень интересным сам по себе. Последуем же за теорией утопии туда, куда она ведет.

Модель

Те условия, которые мы хотели бы предписать обществам, претендующим на звание утопии, в сумме не согласуются друг с другом. Невозможно совместить все общественные и политические

1 «Государство, которое действительно было бы морально нейтральным, которое было бы равнодушно ко всем ценностям, кроме поддержания закона и порядка, не могло бы внушить преданность, необходимую для его выживания. Солдат может пожертвовать жизнью за Королеву и Отечество, но вряд ли — за Минимальное Государство. Полицейский, верящий в Естественное Право и в незыблемость границ между добром и злом, может остановить вооруженного головореза, но не тогда, когда он считает себя служащим Общества Взаимной Защиты и Страхования, созданного на базе продуманных договоренностей предусмотрительных индивидов. Нужны какие-то идеалы, чтобы воодушевить тех, без добровольного сотрудничества которых такое государство не выжило бы» (J. R. Lucas, The Principles of Politics (Oxford at the Clarendon Press, 1966), p. 292). Почему Лукас предполагает, что служащие минимального государства не могут быть всей душой преданы правам, которые оно охраняет?

блага и тем более поддерживать такую ситуацию; это достойное сожаления свойство человеческого состояния стоит того, чтобы его исследовать и о нем сокрушаться. Нашим предметом, однако, является лучший из всех возможных миров*. Для кого? То, что будет для меня лучшим из всех возможных миров, не подойдет вам в этом качестве. Мир, лучший из всех, какие я могу вообразить, мир, в котором мне больше всего хотелось бы жить, это не совсем тот мир, который выбрали бы вы. Однако в некоем ограниченном смысле утопия должна быть самым лучшим выбо -

* В понятии лучшего из возможных миров есть неопределенность. Разным критериям принятия решений, обсуждаемым специалистами по теории принятия решений, соответствуют разные принципы институционального проектирования. Разговоры о проектировании таких институтов, чтобы плохие люди в их руководстве не могли принести большого вреда, а также о сдержках и противовесах можно интерпретировать как указание на принцип минимакса или, точнее, на минимаксные соображения, встроенные в менее строгий принцип. [См.: Kenneth Arrow and Leonid Hurwicz, "An Optimality Criterion for Decision-Making Under Ignorance," in Uncertainty and Expectations in Economics, ed. C. F. Carter andj. L. Ford (Clifton, N. J.: Augustus M. Kelley, 1972), pp. 1 — 11.] Все исследователи этой темы согласны, что максимаксный принцип, который выбирает то действие, одно из многих возможных последствий которого лучше, чем любое из возможных последствий любых других доступных действий, является недостаточно благоразумным принципом, который было бы глупо использовать при конструировании институтов. Любое общество, институты которого проникнуты таким необузданным оптимизмом, движется к краху, или, во всяком случае, высокий риск краха делает это общество слишком опасным, чтобы выбрать его для жизни.

Но общество, институты которого построены не в соответствии с максимаксными принципами, не сможет покорить высот, которых способно достичь (если все сложится хорошо) максимаксное общество. Какое общество является наилучшим из возможных? То, которое соответствует «наилучшим» принципам институционального проектирования (предусматривающим встроенные предохранители от пагубных обстоятельств за счет того, что некоторые позитивные возможности становится труднее реализовать быстро), или то из возможных, в котором все получилось наилучшим образом — максимаксное общество, в котором реализована наиболее благоприятная из возможностей? Пожалуй, ни одно из существующих понятий об утопии не является достаточно точным, чтобы подсказать, каков должен быть ответ на этот вопрос. Но, оставляя в стороне утопию, вопрос, интересующий нас в данный момент, касается наилучших принципов институционального проектирования. (Пожалуй, чтобы не наводить читателя на мысль о том, что возможно или желательно создание основных институтов de novo, нам следует говорить о принципах оценки институтов, а не их конструирования.)

ром для всех нас — самым лучшим воображаемым миром для каждого из нас*. В каком смысле это возможно?

Представьте себе мир, в котором вы хотели бы жить; не обязательно, чтобы он включал всех ныне живущих; кроме того, в нем могут находиться и существа, которых в действительности никогда не существовало. В этом придуманном вами мире каждое разумное** существо будет иметь права на то, чтобы придумать для себя мир (в котором все остальные разумные существа будут иметь право придумать мир для себя и т.д.) так же, как это сделали вы. Остальные обитатели мира, который вы придумали, могут либо остаться в мире, созданном вами для них (для которого были созданы они), либо покинуть его и жить в мире, который они придумали сами. Если они предпочитают оставить ваш мир и жить в другом, в вашем мире их не будет. Вы можете решить покинуть ваш воображаемый мир, в котором уже не будет тех, кто из него мигрировал. Этот процесс продолжается: миры создаются, люди покидают их, создают новые миры и т.д.

Будет ли этот процесс продолжаться бесконечно? Все ли такие миры эфемерны или найдутся стабильные миры, в которых предпочтут остаться все, кем они были населены изначально? Если процесс приведет к возникновению стабильных миров, каким интересным общим условиям каждый из них будет удовлетворять?

* То, что мой и ваш наилучший мир не совпадают, некоторым людям может показаться признаком испорченности и вырождения по крайней мере одного из нас. И это, с их точки зрения, неудивительно, потому что ни я, ни вы не были воспитаны и сформированы утопией. Можно ли ожидать, чтобы мы были ее образцовыми насельниками? Именно поэтому в утопических текстах делается акцент на различных процессах формирования молодежи. Для тех людей то, что они предлагают, будет настоящей утопией. Насколько сильно те люди, воспитанные в утопии, могут отличаться от нас? Вероятно, путь от людей вроде нас к таким, как они, должен быть коротким и приятным. Утопия — это место, где должны жить наши внуки. И расстояние в два поколения должно быть достаточно небольшим, чтобы мы все с радостью осознали, что мы — одна семья. Людей не должны подвергать трансформации. То, как обезьяны описывали бы свою утопию, не начиналось бы с фразы «Сначала мы разовьемся, а потом...» или с фразы «Сначала мы полюбим помидоры и научимся ползать по земле, а потом...».

** Я использую определение «разумный» или выражение «разумное существо» для сокращенного обозначения существ, обладающих особенностями, в силу которых они имеют целиком те же права, что и человеческие существа; я не намерен здесь говорить что-либо о том, в чем состоят эти особенности. Краткие предварительные замечания см. в главе 3.

Если стабильные миры существуют, то каждый из них соответствует одному (вполне ожидаемому, если учитывать способ, которым эти миры были созданы) условию, а именно: ни один из его обитателей не может вообразить другой мир, в котором он предпочел бы жить и который (по его мнению) продолжил бы существовать и в том случае, если все его разумные обитатели имеют право придумывать миры и эмигрировать туда. Это описание настолько привлекательно, что чрезвычайно интересно посмотреть, какими еще общими чертами будут обладать все стабильные миры. Чтобы нам не надо было каждый раз повторять длинное описание, будем называть мир, который все разумные обитатели имеют право покинуть ради любого другого мира, который они в состоянии вообразить (который все разумные обитатели могут покинуть ради любого другого мира, который они могут вообразить, в котором...), ассоциацией; а мир, некоторым разумным обитателям которого не разрешено эмигрировать в некие ассоциации, которые они в состоянии вообразить, восточным бер-лином. Таким образом, наше исходное привлекательное описание утверждает, что ни один член стабильной ассоциации не может придумать (так он полагает) другую ассоциацию, которая была бы стабильной и в которой он предпочел бы жить.

На что похожи такие стабильные ассоциации? Я могу предложить лишь несколько интуитивных и крайне упрощенных рассуждений. Вы не сможете учредить ассоциацию, в которой вы будете абсолютным монархом, эксплуатирующим всех других разумных обитателей. Ведь тогда им было бы лучше без вас, и они по меньшей мере предпочли бы жить в такой ассоциации, где жили бы все они, кроме вас, а не оставаться в той, которая создана вами. Ассоциация, которую бы все ее обитатели (кроме одного) покинули ради своей собственной, не может быть стабильной; это противоречило бы предположению, что исходная ассоциация была стабильной. Это рассуждение применимо также к двум, трем или п индивидам, без которых каждому в ассоциации было бы лучше. Таким образом, мы имеем следующее условие стабильности ассоциации: если А — это множество индивидов в некоторой стабильной ассоциации, то не существует ни одного собственного подмножества S множества A, для которого было бы верно, что каждому из членов S лучше быть в ассоциации, состоящей только из членов S, чем быть в А. Дело в том, что, если бы такое подмножество S существовало, его члены вышли бы из A и создали бы собственную ассоциацию*.

* В детальном описании мы должны были бы рассмотреть, не могло ли бы быть такого S, которое осталось бы в A из-за того, что члены S не смогли договориться о разделе благ между собой; или не могло ли бы быть многих пересекающихся подмножеств S, сложные взаи-

Предположим, что вы являетесь представителем всех разумных существ (кроме меня) в мире, который я придумал и создал. Принятие решения остаться в моей ассоциации A1или создать другую, A'1, включающую всех вас, но не меня, это то же самое, что принятие решения о том, допустить ли меня в качестве нового члена в ассоциацию А'1, к которой вы все уже принадлежите (предоставив мне в расширенной ассоциации А'1ту же роль, которая была у меня в А1). В каждом случае решение определяет один и тот же ключевой факт: как вам будет лучше — со мной

модействия которых (к какому именно должен примкнуть индивид? ) приводят к тому, что все люди остаются в А.

Сформулированное нами условие связано с понятием ядра игры. Распределение блокируется коалицией индивидов S, если среди членов S существует другое распределение, которое выгоднее каждому из них и которое члены S могут осуществить независимо от других индивидов (независимо от дополнения S). Ядро игры состоит из всех тех распределений, которые не блокируются ни одной из коалиций. В экономической системе ядро содержит только такие распределения между потребителями, в которых ни одно подмножество потребителей не может улучшить положение каждого из своих членов, перераспределив собственные активы внутри себя, независимо от других имеющихся в системе потребителей. Тривиальным следствием из этого является, что каждое распределение в ядре является оптимальным по Парето, а интересной теоремой — то, что каждое равновесное распределение на конкурентном рынке принадлежит к ядру. Более того, для каждого распределения, входящего в ядро, существует конкурентный рынок с первоначальным распределением благ, которое приводит к данному распределению в качестве равновесного.

Об этих результатах с небольшими вариациями в условиях, необходимых для доказательства теорем, см.: Gerard Debreu and Herbert Scarf, ''A Limit Theorem on theCore of an Economy," International Economic Review, 4, no. 3 (1963); Robert Aumann, "Markets with a Continuum of Traders," Economelrica, 32 (1964); Herbert Scarf, "The Core of N-Person Game," Econouietrica, 35 (1967) (последняя статья содержит формулировку достаточных условий для того, чтобы ядро было непустым). Эти статьи положили начало обширной литературе. См.: Kenneth Arrow and Frank Hahn, General Competitive Analysis (San Francisco: Holden-Day, 1971). Поскольку исследуемое ими понятие ядра, несомненно, является центральным для нашей ситуации возможных миров, можно было бы ожидать, что в нашем случае будут получены близкие результаты. Краткое изложение других полезных и наводящих на размышления фактов, важных для анализа модели возможных миров, см.: Gerard Debreu, Theory of Value (New York: Wiley, 19.59). К сожалению, наша модель возможных миров в некоторых отношениях сложнее, чем та, которая является предметом изучения упомянутых исследователей, так что их результаты не могут быть прямо и непосредственно перенесены на нее.

или без меня. Таким образом, чтобы определить, в каких из множества миров A1, A2, ..., которые я могу вообразить, все разумные члены остались бы в ассоциации со мной вместо того, чтобы создать ассоциации А'1, А'2, ..., в которые вошли бы (все) они, но не я, можно рассмотреть все ассоциации А'1, А'2, ... как уже существующие и задаться вопросом, какие из них согласились бы принять меня в качестве нового члена и на каких условиях.

Ни одна ассоциация не примет меня, если я беру у нее больше, чем даю ей: они не захотят нести потери, приняв меня. То, что я беру у ассоциации, это не то же самое, что я получаю от нее; то, что я беру, — это насколько они ценят то, что дают мне в рамках соглашения, а то, что я получаю, — это насколько я ценю свое членство. Предположим на данном шаге, что группа едина и может быть представлена одной функцией полезности (где UY(x) — полезность x для Y; тогда ассоциация А'1примет меня только при условии, что

UА'i (принять меня) >= UА'i (исключить меня),

т.е. UА'1(быть членом А1) > UA; (быть членом А)),

т.е. (то, что входящие в А'i выигрывают от моего членства) >= (то, что они отдают мне, чтобы привлечь меня в ассоциацию).

Ни от одной ассоциации я не смогу получить чего-то, что для нее ценнее, чем ценность моего вклада в нее.

Нужно ли мне принимать меньше, чем это, от какой-нибудь ассоциации? Если одна ассоциация предложит мне меньше, чем она выиграла бы от моего присутствия, другой ассоциации, для которой мое присутствие имеет ту же ценность, будет выгодно предложить мне больше (хотя и меньше, чем она выиграла бы), чтобы залучить меня к себе. Ситуация с третьей ассоциацией по отношению ко второй будет аналогичной и т.д. Ассоциации не могут сговориться между собой, чтобы снизить цену, потому что я могу вообразить любое количество других претендентов на меня на рынке, на котором торгуется мое участие, а потому ассоциации будут предлагать мне все больше.

Похоже, мы получили вариант экономической модели конкурентного рынка. Это замечательно, потому что дает нам немедленный доступ к мощным, тщательно разработанным и современным методам теоретического анализа. Множество ассоциаций, конкурирующих за мое членство, — в структурном плане то же самое, что фирмы, которые конкурируют за то, чтобы взять меня на работу. В каждом случае я получаю свой предельный вклад. Таким образом, как представляется, мы пришли к тому, что в каждой

стабильной ассоциации каждый индивид получает [эквивалент] своего предельного вклада; в каждом мире, разумные члены которого могут придумывать миры и переселяться в них, и в котором ни один разумный индивид не может придумать другого мира, где он предпочел бы жить (в котором каждый индивид имеет одни и те же права на то, чтобы придумывать и переселяться) и который, по его мнению, мог бы быть устойчивым, каждый индивид получает [эквивалент] своего предельного вклада в этот мир.

До сих пор наши доводы были интуитивными; здесь мы не предлагаем формального доказательства. Но мы должны сказать кое-что еще о содержании модели. Модель сконструирована так, чтобы вы могли выбирать то, что вам нравится, с единственным ограничением — другие могут поступать точно так же, как вы, и отказаться остаться в мире, который вы придумали. Но этого ограничения недостаточно, чтобы модель обеспечивала необходимое равенство в реализации прав. Ведь вы придумали и создали некоторых из этих существ, а они вас не придумывали. Вы могли придумать им определенные потребности, в частности, что они больше всего хотят жить в точности в таком мире, как тот, который вы придумали, даже если в этом мире они являются жалкими рабами. В этом случае они не покинут ваш мир ради лучшего, потому что с их точки зрения лучший мир невозможен. Никакие другие миры не в состоянии успешно конкурировать за них, а потому их оплата не будет повышаться на конкурентном рынке.

Какие естественные интуитивные ограничения следует ввести на то, какими могут быть придуманные существа, чтобы избежать этого результата? Во избежание сложностей, связанных с попыткой сформулировать «в лоб» характеристики, которым должны удовлетворять воображаемые люди, мы вводим следующее ограничение: нельзя вообразить мир таким, чтобы из этого логически следовало, что (1) его обитатели (или хотя бы один из них) больше всего (или в качестве одного из приоритетов) хотят жить в нем, или что (2) обитатели (или хотя бы один из них) больше всего (или в качестве одного из приоритетов) хотят жить в мире с определенным (определенного типа) индивидом, сделают все, что он скажет, и т.п. Каждый способ создать угрозу для конструкции, как только мы (или кто-то другой) его заметим, мы можем недвусмысленно исключить с помощью специальной оговорки. Этой процедуры будет достаточно для наших целей при условии, что имеется конечное число способов опрокинуть конструкцию. Введение этого ограничения не делает нашу конструкцию тривиальной. Ведь аргумент, доказывающий соответствие платы предельному вкладу, является интересным теоретическим ходом (предоставленным экономической теорией и теорией игр); сфокусированные желания, направленные на конкретных индивидов или на конкретный возможный мир, заблокировали бы путь от исходной точки к результату; не считая того, что эти сфокусированные желания препятствуют получению этого результата, существует независимое интуитивное основание, чтобы их элиминировать; подробности ограничений, которые налагаются на исходную ситуацию, чтобы избежать таких желаний, вряд ли сами по себе представляют независимый интерес. В таком случае лучше всего просто исключить сфокусированные желания такого рода.

Эпистемология этой ситуации не должна нас тревожить. Никто не может обойти наше ограничение, опираясь на то, что понятие «следует из» не является эффективным. Ведь как только становится известно, что (1) или (2) (или любая добавленная оговорка) в самом деле «следуют из», придуманный мир вычеркивается. Ситуация, когда нечто может следовать причинно, даже если оно не следует логически, более серьезна. Тогда было бы необязательно открыто говорить, что одно из придуманных существ больше всего хочет X. При наличии причинной теории порождения желаний, например какой-нибудь теории оперантного обусловливания, можно было бы вообразить, что кто-то пережил в прошлом именно ту историю, которая в соответствии с его эмпирической теорией имеет своим причинно-следственным результатом то, что желание Х для него оказывается сильнее всех других желаний. Опять-таки тут сами собой приходят на ум различные ограничения ad hoc, но кажется, что лучше всего просто добавить дополнительное ограничение: придумывающий не имеет права сознательно давать такое описание людей и мира, чтобы из него причинно-следственным образом вытекало, что... (далее как после условия «логически следовало»). Мы хотим исключить только те следствия, о которых он знает. Требование, чтобы ничего подобного не могло действительно следовать из его описания, было бы слишком сильным. Если он заранее не знает о чем-то, он не может эксплуатировать этот фактор.

Хотя тот, кто придумывает мир, не может создать других индивидов такими, чтобы они специально предпочитали его собственное положение в мире, он мог бы вообразить, что они разделяют определенные общие принципы. (Эти общие принципы могли бы быть для него благоприятны.) Например, он мог бы вообразить, что каждый в этом мире, в том числе и он сам, разделяет принцип равного распределения произведенной продукции, при котором каждому, кого принимают в мир, достается одинаковая доля. Если население мира единогласно выберет какой-то (другой) общий принцип распределения Р, то каждый индивид в этом мире получит не предельный вклад, а долю в соответствии с Р. Единогласное решение необходимо, потому что любой диссидент, поддерживающий другой общий принцип распределения Р', переселится в мир, населенный только приверженцами Р. В мире, где царит принцип предельного вклада, любой индивид, разумеется, имеет право подарить часть своей доли другому, кроме случая (хотя трудно понять, зачем это могло бы понадобиться), когда их общий принцип распределения требует распределения в соответствии с предельным вкладом и содержит оговорку, запрещающую подарки. Таким образом, в любом мире каждый индивид получает свой предельный продукт, часть которого он может передать другим, которые в таком случае получают больше, чем их предельный продукт, либо все единодушно соглашаются с каким-то другим общим принципом распределения. Вероятно, здесь уместно отметить, что не все миры будут одинаково симпатичными; конкретный принцип Р, который предпочитают все обитатели придуманного мира, может быть чудовищным. Наша воображаемая конструкция была создана, чтобы сфокусироваться только на определенных аспектах отношений между индивидами.

Допускают ли конкретные детали конструкции существование не только бесконечного числа общин, требующих чьего-то присутствия, но и бесконечного числа кандидатов на присоединение к ним? Это было бы некстати, потому что на рынке с бесконечным предложением и бесконечным спросом цена теоретически неопределима2. Но в нашей конструкции каждый индивид воображает конечное число других, которые будут жить в одном мире с ним. Если они его покинут, он может придумать много других, но их число также будет конечным. Первые люди, которые ушли, уже не в счет. Они не конкурируют с вновь прибывшими, будучи занятыми конструированием собственных миров. Хотя определенный верхний предел количества лиц, которых человек может напридумывать, отсутствует, ни в одном мире нет актуально бесконечного числа людей, конкурирующих за долю в распределяемом продукте. А если придумать мир, в котором из-за внешних обстоятельств предельный продукт индивида низок, маловероятно, что он там останется.

2 Предположение о том, что предложение всегда ограничено, «заведомо выполняется в чистой экономике обмена, потому что запас товаров у каждого индивида ограничен. В экономике, где имеет место производство, все не так однозначно. При произвольно заданном наборе цен производителю может оказаться выгодно создать неограниченное предложение; для реализации таких планов ему, конечно, придется одновременно предъявить неограниченный спрос на некоторые факторы производства. Такие ситуации, конечно, несовместимы с равновесием, но, поскольку существование равновесия здесь само под вопросом, к анализу нужно подходить с осторожностью» (Kenneth Arrow, "Economic Equilibrium," International Encyclopedia of the Social Sciences, vol. 4, p. 381).

Существуют ли вообще стабильные миры? Вместо ассоциации, в которой некий индивид получает свой довольно низкий вклад, этот индивид придумает другую ассоциацию, в которой его вклад будет выше, чем в первой, и покинет первую (сделав ее нестабильной). Рассуждая таким образом, не придумает ли он и не выберет ли для проживания ту ассоциацию, в которой его вклад (а значит, и оплата) будет наибольшим? Не населит ли каждый индивид свою ассоциацию сотоварищами, максимально ценящими друг друга? Существует ли какая-либо группа существ (превышающая одноэлементное множество), которые будут максимально ценить друг друга? Иными словами, некая группа G, такая, что для каждого члена х из G остальные, т.е. G – {х}, ценят присутствие х больше, чем ценила бы присутствие х любая другая возможная группа людей? Даже если такая группа G существует, существует ли такая (или иная) для каждого? Для каждого ли индивида существует какая-нибудь группа, максимально ценящая своих членов, членом которой является он?

К счастью, конкуренция не так уж остра. Нам не обязательно рассматривать группы G, такие, что для каждого члена х из G остальные, т.е. G – {х}, ценят присутствие х больше, чем ценила бы присутствие х любая другая возможная группа. Нам достаточно рассмотреть группы G, такие, что для каждого члена х из G остальные, т.е. G — {х}, ценят присутствие х больше, чем ценила бы присутствие х любая другая возможная стабильная группа людей. Стабильная группа G — это группа максимальной взаимной оценки, в которой для каждого члена х из G остальные, т.е. G – {х}, ценят присутствие x больше, чем любая другая из возможных стабильных групп. Понятно, что такого тавтологичного объяснения «стабильности» недостаточно; а сказать просто «группа, которая сохранится, из которой никто не эмигрирует» означает дать определение, слишком слабо связанное с понятиями теоретического характера, чтобы привести к интересным результатам, например, к доказательству существования стабильных групп. Исследователи в области теории игр столкнулись с похожими проблемами для стабильных коалиций и достигли лишь частичного успеха, а наша проблема теоретически более трудна. (На самом деле мы еще не ввели ограничений, достаточных, чтобы гарантировать существование стабильной конечной группы, потому что со всем, что мы уже сказали, совместимо предположение, что на какой-нибудь шкале измерений, выше некого п, доход, выраженный в единицах полезности [utility income] сообщества с п членами, = п2. Если сообщество распределяет полезность поровну, расширение будет происходить до бесконечности, при этом из каждого сообщества люди будут уходить в более крупное.)

Перспективы стабильных ассоциаций улучшаются, когда мы понимаем, что предположение о том, что каждый получает только то, что ему дают другие, слишком сильное. Мир может дать индивиду нечто, что будет для него более ценным по сравнению с ценностью для других того, что они дают ему. Для индивида, например, самым важным может быть сосуществование с другими и возможность быть частью нормальной сети общественных отношений. Другие могут дать ему это благо, не жертвуя, по сути дела, ничем. Таким образом, в одном мире индивид может получить нечто более ценное для него, чем плата, которую он получит от стабильной ассоциации, больше всех остальных ценящей его присутствие. Хотя они отдают меньше, он получает больше. Поскольку индивид хочет максимизировать то, что он получает (а не то, что ему дают), ни один индивид не станет придумывать максимально ценящий его мир, населенный низшими существами, которые не могут без него жить. Никто не захочет стать пчелиной маткой.

Стабильная ассоциация не будет также состоять из самовлюбленных индивидов, конкурирующих за первенство по одним и тем же показателям. Она скорее будет состоять из разнообразных существ, блистающих разными талантами и дарованиями; каждый будет получать выгоду от жизни с другими, каждый будет источником пользы и радости для других, дополняя их. Каждый индивид предпочитает жить в созвездии равных ему по мастерству и таланту, а не быть единственным светочем в окружении посредственностей. Каждый восхищается чужой индивидуальностью, наслаждаясь полнотой развития в других людях тех возможностей и талантов, которые у него самого остались сравнительно неразвитыми3.

Представляется, что набросанная нами модель заслуживает детального исследования; она внутренне интересна, обещает глубокие результаты, представляет собой естественный подход к изучению темы лучшего из возможных миров, а также предоставляет возможности для применения наиболее развитых из числа теорий, занимающихся проблемами выбора, совершаемого рациональными агентами (а именно: теории принятия решений, теории игр и экономического анализа), инструментарий

3 См.: John Rawls, A Theory of Jus/ice (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1971), chap. 9, sect. 79, "The Idea of Social Union" [русск. пер.: Ролз Дж. Теория справедливости. Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1995. Гл. 9. §79 «Идея социального единения»] и Ayn Rand, Atlas Shrugged (New York: Random House, 1957), pt. Ill, chaps. 1, 2 [русск. пер.: Рэнд А. Атлант расправил плечи. В 3-х т. М.: Альпин




Читайте также:
Как построить свою речь (словесное оформление): При подготовке публичного выступления перед оратором возникает вопрос, как лучше словесно оформить свою...
Модели организации как закрытой, открытой, частично открытой системы: Закрытая система имеет жесткие фиксированные границы, ее действия относительно независимы...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (349)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.027 сек.)