Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь

Форма связей между отдельными произведениями цикла человеческая комедия




Kak уже отмечалось ранее, мысль об объединении произведений в эпопею возникает у Бальзака после публикации романа «Евгения Гранде». В 1834 году он писал Э. Ганской о работе над «большим собранием сочинений». Под общим названием «Социальные этюды» «оно объединит все эти отдельные фрагменты, капители, колонны, опоры, барельефы, стены, купола – словом, составит памятник, который окажется безобразным или прекрасным…».

Вначале Бальзак планирует автономные издания «Этюдов нравов ХIХ века» (в октябре 1833 года был заключен договор о выпуске 24 томов) и «Философских этюдов» (в июле 1834 года писатель обязался к концу года сдать в печать 5 томов). Очевидно, в это же время ему становится ясно, что два главных русла его творческих начинаний должны слиться в единый поток: реалистическое изображение нравов требует философского осмысления фактов. Тогда же возникает мысль об «Аналитических этюдах», куда войдет «Физиология брака» (1829). Таким образом, согласно плану 1834 года, будущая эпопея должна включать три больших раздела, подобно трем ярусам пирамиды, возвышающимся один над другим.

Основой пирамиды должны стать «Этюды нравов», в которых Бальзак намерен изобразить все социальные явления так, чтобы на одна жизненная ситуация, ни один характер, ни один из слоев общества не были забыты. «Здесь не найдут себе места вымышленные факты, ибо будет описано лишь то, что происходит повсюду», – подчеркивал писатель. Второй ярус – «Философские этюды», ибо после следствий надо показать причины, после «обозрения общества», надо «вынести ему приговор». В «Аналитических этюдах» должны быть определены начала вещей. «Нравы – это спектакль, причины – это кулисы и механизмы сцены. Начала – это автор… по мере того, как произведение достигает высот мысли, оно, словно спираль, сжимается и уплотняется. Если для «Этюдов нравов» потребуется 24 тома, то для «Философских этюдов» нужно будет всего 15 томов, а для «Аналитических этюдов» – лишь 9».



Позже Бальзак попытается связать рождение замысла «Человеческой комедии» с достижениями современного ему естествознания, в частности с системой единства организмов Жоффруа де Сент-Илера. Именно знакомство с этими достижениями (как и с достижениями французской историографии 1820-30-х годов), способствовало становлению его собственной системы. Иными словами, в «Человеческой комедии» Бальзак хотел, вдохновляясь трудами великих естествоиспытателей, уже пришедших к мысли о взаимной связи всех жизненных процессов, об их единстве в природе, представить такое же единство всех явлений общественной жизни. Многоликий и многомерный мир «Человеческой комедии» будет являть собой бальзаковскую систему единства организмов, в которой все взаимосвязано и взаимообусловлено.

Замысел произведения зреет постепенно, его план в основном составится к 1835 году.

К моменту публикации «Утраченных иллюзий» замысел создания единого цикла произведений о современности будет оформлен окончательно. В 1832 году в момент оформления общего плана эпопеи, она еще не имела названия. Оно родится позже (по аналогии с «Божественной комедией» Данте). Из письма к Ганской от 1 июня 1841 года известно, что именно в этот период писатель решил, как будет окончательно назван цикл.

В 1842 году появляется Предисловие к «Человеческой комедии» – своего рода манифест писателя, сознающего новаторский характер создаваемого им ансам*** произведений.

В Предисловии Бальзак изложит основные положения своей эстетической теории, детально объяснит суть своего замысла. В нем будут сформулированы основные эстетические принципы, на которые опирается Бальзак, создавая свою эпопею, рассказывается о планах писателя.

Бальзак отмечает, что, вдохновляясь трудами великих естествоиспытателей, которые пришли к мысли о том, что все организмы и жизненные процессы взаимосвязаны, он хотел показать такую же связь всех явлений общественной жизни. Он указывает, его произведение должно «охватить 3 формы бытия мужчин, женщин и вещи, то есть людей и людей и материальное воплощение их мышления – словом, изобразить человека и жизнь».

Цель систематического и всестороннего изучения действительности диктует писателю метод художественной циклизации: в рамках одного романа или даже трилогии невозможно воплотить столь грандиозный замысел. Нужен обширный цикл произведений на одну тему (жизнь современного общества), которую следует представить последовательно во множестве взаимосвязанных аспектов.

В Предисловии автор объясняет структуру цикла, продуманную так, чтобы последовательно и детально представить важнейшие аспекты социального бытия и детерминированных им частных проявлений.

Автор «Человеческой комедии» чувствует себя творцом собственного мира, созданного по аналогии с миром действительным. «Мой труд имеет свою географию, так же как и свою генеалогию, свои семьи, свои местности, обстановку, действующих лиц и факты, также он имеет свой гербовник, свое дворянство и буржуазию, своих ремесленников и крестьян, политиков и денди, свою армию – словом, весь мир». Этот мир живет самостоятельной жизнью. И поскольку все в нем основано на закономерностях реальной действительности, в своей исторической достоверности он в конечном счете превосходит саму эту действительности. Потому что закономерности подчас с трудом различимые (из-за потока случайностей) в мире реальном, обретают в мире, сотворенном писателем, более четкую и ясную форму. Мир «Человеческой комедии» основывается на сложной системе взаимосвязей людей и событий, которую Бальзак постиг, изучая жизнь современной ему Франции. Поэтому до конца понять поэтический мир писателя можно только восприняв всю эпопею в ее многомерном единстве, хотя каждый из ее фрагментов и являет собой художественно завершенное целое. Сам Бальзак настаивал на том, чтобы отдельные его произведения воспринимались в общем контексте «Человеческой комедии».

Бальзак называет части своей эпопеи «этюдами». В те годы термин «этюд» имел два значения: школьные упражнения или научные исследования. Нет сомнений в том, что автор имел в виду именно второе значение. Себя как исследователя современной жизни он имел все основания именовать «доктором социальных наук» и «историком». Таким образом, Бальзак утверждает, что труд писателя сродни труду ученого, тщательно исследующего живой организм современного общества от его многослойной, находящейся в постоянном движении экономической структуры до высоких сфер интеллектуальной, научной и политической мысли.

«Историю нравов», которую хочет написать Бальзак, он может создать только посредством отбора и обобщения, «составляя опись пороков и добродетелей, собирая наиболее яркие случаи проявления страстей, изображая характеры, выбирая главнейшие события из жизни общества», создавая типы, путем соединения отдельных черт многочисленных однородных характеров. «Мне нужно было изучить основы или одну общую основу социальных явлений, уловить скрытый смысл огромного скопища типов, страстей и событий». Этот основной «социальный двигатель» Бальзак открывает в борьбе эгоистических страстей и материальных интересов, характеризующих общественную и частную жизнь Франции I половины ХIХ века. Автор приходит к выводу о существовании диалектики исторического процесса, отмеченного неизбежной сменой отжившей свой век феодальной формации формацией буржуазной.

В своей эпопее Бальзак стремится проследить, как этот основной процесс проявляется в различных сферах общественной и частной жизни, в судьбах людей, принадлежащих к различным социальным группам, от потомственных аристократов до жителей города и деревни.

 

Как уже отмечалось выше, «Человеческая комедия» подразделяется на «Этюды о нравах» («Этюды нравов»), «Философские этюды», «Аналитические этюды». К последним писатель относит «Физиологию брака» и намеревается написать еще два-три произведения («Патология социальной жизни», «Анатомия педагогической корпорации», «Монография о добродетели»). «Философские этюды» дает выражение «социального двигателя всех событий», причем таким «двигателем» Бальзак считает «разрушительное» кипение человеческих мыслей и страстей. Наконец, в «Этюдах о нравах» прослеживаются многочисленные и разнообразные сцепления конкретных причин и побудительных начал, определяющих частные судьбы людей. Эта группа произведений оказывается самой многочисленной, в ней выделяется 6 аспектов:

«Сцены частной жизни» («Гобсек», «Отец Горио», «Брачный контракт» и др.);

«Сцены провинциальной жизни» («Евгения Гранде», «Утраченные иллюзии», «Музей древностей»);

«Сцены парижской жизни» («Блеск и нищета куртизанок», «история величия и падения Цезаря Биротто»);

«Сцены военной жизни» («Шуаны», «Страсть в пустыне»);

«Сцены политической жизни» («Темное дело», «Изнанка современной истории»),

«Сцены деревенской жизни» («Сельский священник», «Крестьяне»

В Предисловии автор объясняет смысл названия цикла. «Огромный размах плана, охватывающего одновременно историю и критику общества, анализ его язв и обсуждение его основ позволяет мне, думается, дать ему то название, под которым оно появляется теперь - «Человеческая комедия». Притязательно ли оно? Или только правильно? Это решать читатели, когда труд будет окончен».

Смысл названия цикла может быть «расшифрован» следующие образом. Оно должно

– подчеркнуть грандиозный размах замысла (по мнению автора, его произведение должно иметь для современности такое же значение, как великое творение Данте «Божественная комедия» для эпохи средневековья);

– указать на стремление писателя противопоставить божественному – земное, кругам дантова ада – социальные «круги» человеческого общества;

– запечатлеть главный критический пафос произведения. По мнению писателя, современность представляет собой жалкую и одновременно жестокую карикатуру на революционную эпоху. Если истоки буржуазной Франции связаны с величественными и трагическими событиями революции 1789 года, то Июльская монархия являет собою, в восприятии Бальзака, жалкую и одновременно жестокую карикатуру на идеалы вождей этой революции. Трагедия XVIII столетия сменилась комедией середины XIX, комедией, которую разыгрывают – иногда даже неведомо для себя –реальные наследники великих революционеров (отсюда характерное заглавие одного из произведений «Человеческой комедии»: «Комедианты неведомо для себя»). Назвав свою эпопею «Человеческой комедией», Бальзак, по существу, выносил приговор всему буржуазно-дворянскому обществу своего времени;

– в названии отразился и внутренний драматизм эпопеи. Не случайно ее первая часть – «Этюды нравов» была поделена на сцены, как это принято в драме. Подобно драматургическому произведению, «Человеческая комедия» насыщена конфликтными ситуациями, диктующими необходимость активного действия, яростного противоборства антагонистических интересов и страстей, разрешающегося чаще всего для героя трагически, иногда – комически, реже – мелодраматически. Не случайно, сам автор указывает в предисловии, что его произведение является «драмой с тремя – четырьмя тысячами действующих лиц».

Бальзаковское видение действительности отличается глубиной и многогранностью. Критическая оценка человеческих пороков и всевозможных проявлений социальной несправедливости, несовершенство общественной организации в целом – это лишь один из аспектов его аналитического подхода к теме современной жизни. Цикл «Человеческая комедия» – отнюдь не явление «чистой критики». Для писателя очевидно и присутствие в реальности и лучших проявлений человеческой натуры – великодушия, честности, бескорыстия, творческих способностей, высоких порывов духа. На этом он специально останавливается в предисловии: «В картине, которую я создаю, больше лиц добродетельных, чем достойных порицания». Писатель объясняет это тем, что верит в потенциальное совершенство самого человека, которое проявляется если не в каждом индивиде, то в общей перспективе эволюции человечества. При этом в бесконечное совершенствование общества Бальзак не верит. Поэтому в центре внимания писателя – человек не как «создание законченное», а как существо в состоянии непрерывного становления и совершенствования.

Приступая к созданию гигантского полотна, Бальзак объявляет своим эстетическим принципом объективность. «Самим историком должно было оказаться французское общество, мне оставалось только быть его секретарем» В то же время он не считает себя простым копиистом. Он полагает, что писателю следует не только изображать пороки и добродетели, но и учить людей. «Суть писателя то, что его делает писателем и. не побоюсь… сказать, делает равным государственному деятелю, а может быть и выше его, – это определенное мнение о человеческих делах, полная преданность принципам». Поэтому можно говорить о строгой концептуальности великого творения Бальзака. Суть ее определяется уже к 1834 году, хотя и будет претерпевать изменения по мере эволюции мировоззрения и эстетических принципов художника.

Реализация невиданного дотоле замысла потребовала огромного количества персонажей. Их в «Человеческой комедии» более двух тысяч. Писатель сообщает о каждом из них все необходимое: он дает информацию об их происхождении, родителях (а порою даже и дальние предках), родственниках, друзьях и врагах, прежних и настоящих занятиях, сообщает точные адреса, описывает обстановку квартир, содержимое гардеробов и т.п. Истории бальзаковских героев, как правило, не кончаются в финале того или иного произведения. Переходя в другие романы, повести, новеллы, они продолжают жить, испытывая взлеты или падения, надежды или разочарования, радости или мучения, так как живо общество, органическими частицами которого они являются. Взаимосвязь этих «возвращающихся героев» и скрепляет фрагменты грандиозной фрески, порождая многосложное единство «Человеческой комедии».

В процессе работы над эпопеей кристаллизуется бальзаковская концепция типического, являющаяся основополагающей для всей эстетики реалистического искусства. Он отмечал, что «историю нравов» можно создать только посредством отбора и обобщения. «Составляя опись пороков и добродетелей, собирая наиболее яркие случаи проявления страстей, изображая характеры, выбирая главнейшие события из жизни общества, создавая типы путем соединения отдельных черт многочисленных однородных характеров, быть может, мне удалось бы написать историю, забытую столькими историками – историю нравов». «Тип, – утверждал Бальзак, – персонаж, обобщающий в себе характерные черты всех тех, которые с ним более или менее сходны, образец рода». При этом тип как явление искусства – существенно отличен от явлений самой жизни, от своих прототипов. «Между этим типом и многими лицами данной эпохи» можно найти точки соприкосновения, но, предупреждает Бальзак, если бы герой «оказался одним из этих лиц, это было бы обвинительным приговором автору, ибо его персонаж не стал бы уже открытием».

Важно подчеркнуть, что типическое в концепции Бальзака отнюдь не противоречит исключительному, если в этом исключительном находят концентрированное выражение закономерности самой жизни. Подобно стендалевским, почти все герои «Человеческой комедии» – личности в той или иной мере исключительные. Все они неповторимы в конкретности и живости своего характера, в том, что Бальзак называет индивидуальностью. Таким образом, типическое и индивидуальное в персонажах «Человеческой комедии» диалектически взаимосвязаны, отражая двуединый для художника творческий процесс – обобщение и конкретизацию. Категория типического распространяется у Бальзака и на обстоятельства, в которых действуют герои, и на события, определяющие движение сюжета в романах («Не только люди, но и главнейшие события отливаются в типические образы».)

Выполняя свое намерение изобразить в эпопее две или три тысячи типичных людей определенной эпохи, Бальзак осуществил реформу литературного стиля. Созданный им принципиально новый стиль отличен от просветительского и романтического. Главная суть реформы Бальзака – в использовании всех богатств общенационального языка. Многими из современников (в частности, таким серьезным критиком, как Сент-Бёв, а позже – Э. Фаге, Брюнетьером и даже Флобером) эта суть была либо не понята, либо не принята. Ссылаясь на многословие, шероховатость, вульгарную патетику Бальзака, они упрекали его за дурной стиль, в котором будто бы сказалось его бессилие как художника. Однако уже в ту пору раздавались голоса и в защиту языкового новаторства Бальзака. Т. Готье, например, писал: «Бальзак был вынужден выковывать для своих нужд особый язык, в который вошли все виды технологии, все виды арго, науки, искусства, закулисной жизни. Вот почему поверхностные критики заговорили о том, что Бальзак не умеет писать, тогда как у него свой стиль, превосходный, фатально и математически соответствующий его идее». Принцип еще небывалого в литературе «многоголосья», отмеченного Готье, и составляет главную примету бальзаковского стиля, явившегося подлинным открытием для всей последующей литературы. Об органической связи этого стиля с самим методом работы художника над «Человеческой комедией» великолепно сказал Золя, считавший, что этот стиль всегда оставался «собственным стилем» Бальзака.

Следует отметить, что в Предисловии к «Человеческой комедии» нашли отражение противоречия писателя. Наряду с глубокой мыслью о «социальном двигателе», о законах, управляющих развитием общества, в нем изложена и монархическая программа автора, выражены взгляды на социальную пользу религии, которая, с его точки зрения, представляла собой целостную систему подавления порочных стремлений человека и являлась «величайшей основой социального порядка». Проявилось в Предисловии и увлечение Бальзака мистическими учениями, популярными во французском обществе того времени – особенно учением шведского пастора Сведенборга.

С этими положениями резко расходятся мировоззрение Бальзака, его симпатии к материалистической науке о природе и обществе, его интерес к научным открытиям, страстная защита свободомыслия и просвещения. свидетельствующие о том, что писатель был наследником и продолжателем дела великих французских просветителей.

«Человеческой комедии» Бальзак отдал два десятилетия напряженной творческой жизни. Первый роман цикла – «Шуаны» датируется 1829 годом, последний – «Изнанка современной жизни» был опубликован в 1848 году.

С самого начала Бальзак понимал, что замысел его является исключительным и грандиозным, потребует множества томов. По менее воплощения планов в жизнь предполагаемый объем «Человеческой комедии» все более и более разрастается. Уже в 1844 году, составляя каталог, включающий написанное и то, что предстоит написать, Бальзак кроме 97 произведений, назовет еще 56. После смерти писателя, изучая его архив, французские ученые опубликовали названия еще 53 романов, к которым можно добавить более сотни набросков, существующих в виде заметок.

Анализ повести Бальзака "Гобсек"

 

 

Содержание

 

 

Вступление

 

1. Образ ростовщика. Портрет в духе Рембрандта

 

2. «Огромность» фигуры Гобсека как типичного романтического героя

 

3. Изображение власти золота

 

4. Особенности социально-исторической обусловленности персонажей повести

 

Выводы

 

Список использованной литературы

 

 

Вступление

 

Повесть «Гобсек» не сразу обрела свой окончательный вид и место в «Человеческой комедии»; она принадлежит к произведениям, сама история создания которых проливает свет на формирование титанического бальзаковского замысла.

 

Вначале (в апреле 1830 года) она вышла под заголовком «Опасности беспутства» в первом томе «Сцен частной жизни». Первая глава этого произведения несколько раньше, в феврале 1830 года, была опубликована в виде очерка в журнале «Мода» и называлась «Ростовщик». В 1835 году повесть вошла в новое издание «Сцен парижской жизни» и была озаглавлена «Папаша Гобсек». И, наконец, в знаменательном 1842 году Бальзак включил ее в «Сцены частной жизни» первого издания «Человеческой комедии» под названием «Гобсек».

 

Первоначально повесть была разделена на главы: «Ростовщик», «Адвокат» и «Смерть мужа». Это деление соответствует основным тематическим эпизодам, из которых состоит произведение: история ростовщика Гобсека, годы ученичества и начала карьеры стряпчего Дервиля, любовная драма Анастази де Ресто, которая во многом привела к преждевременной смерти ее мужа.

 

Из всей «Человеческой комедии» повесть «Гобсек» теснее всего связана с романом «Отец Горио», где на фоне развития основной сюжетной линии вновь оживает история гибельной связи Анастази де Ресто и Максима де Трай, тайной продажи графиней фамильных бриллиантов и борьбы графа де Ресто за остатки своего состояния.

 

Кроме романа «Отец Горио», основные персонажи повести «Гобсек» (ростовщик и стряпчий) встречаются в ряде других произведений «Человеческой комедии». Гобсек - в «Цезаре Бирото», «Чиновниках» и «Брачном контракте», Дервиль - в «Полковнике Шабере», «Блеске и нищете куртизанок» и «Темном деле».

 

Как и во всяком масштабном проекте, состоящем из многих элементов, в «Человеческой комедии» есть свои шедевры и скучноватые создания гениального пера, на которых автор не то чтобы отдыхал, а, скажем так, собирался с силами. «Гобсек» - безусловная удача писателя, а центральный образ ростовщика-голландца навсегда вошел в историю мировой литературы. Именно поэтому повесть «Гобсек» можно рассматривать как один из ключей к пониманию своеобразия бальзаковской эпопеи в целом, а «Предисловие к «Человеческой комедии» - как своего рода авторский комментарий к «Гобсеку».

 

Уже сама композиция повести настраивает читателя на восприятие описываемых событий как наблюдений, отрывков из большого эпического полотна, охватывающего жизнь сотен людей, с которыми произошло множество разнообразных историй. Повествование организовано по принципу «рассказ в рассказе» и ведется от лица наблюдателя, второстепенного участника событий - стряпчего Дервиля. Финал обрамляющего рассказа - истории любви Камиллы де Гранлье и Эрнеста де Ресто - остается открытым, и даже рассказ Дервиля о Гобсеке не имеет ни начала, ни конца: прошлое ростовщика окутано многозначительным туманом, а о судьбе его фантастических богатств не говорится вообще ничего.

 

Ничего удивительного - роман «Блеск и нищета куртизанок», в котором Эстен ван Гобсек «получила» наследство сразу после самоубийства, был закончен Бальзаком в 1847 году, то есть через двенадцать лет после внесения последних правок в повесть «Гобсек».

 

 

1. Образ ростовщика. Портрет в духе Рембрандта

 

Одна из важнейших составляющих образа старого ростовщика - его портрет. Он складывается из целого ряда характеристик, однако определяющую роль в воссоздании внешнего облика Гобсека играют богатейшие бальзаковские сравнения. В них доминируют черты безжизненности и бесцветности. Рассказчик чаще всего подчеркивает сходство Гобсека с неяркими неживыми предметами, механизмами, теми существами, в ком дыхание жизни едва заметно, или - с хищниками.

 

Лицо Гобсека Дервиль называет «лунным ликом», поскольку его желтоватый цвет «напоминал цвет серебра, с которого слезла позолота. Волосы у моего ростовщика были совершенно прямые, всегда аккуратно причесанные и с сильной проседью - пепельно-серые. Черты лица, неподвижные, бесстрастные, как у Талейрана, казались отлитыми из бронзы. Глаза, маленькие и желтые, словно у хорька, и почти без ресниц, не выносили яркого света, поэтому он защищал их большим козырьком потрепанного картуза. Острый кончик длинного носа, изрытый рябинами, походил на буравчик, а губы были тонкие, как у алхимиков и древних стариков на картинах Рембрандта и Метсу. ...От первой минуты пробуждения и до вечерних приступов кашля все его действия были размеренны, как движения маятника. Это был какой-то человек-автомат, которого заводили ежедневно [3, с.10-11].

 

Далее Дервиль сравнивает поведение Гобсека с потревоженной мокрицей; вспоминает, что неистовые крики его жертв обычно сменяла «мертвая тишина, как в кухне, когда зарежут в ней утку». Недаром ростовщик был наделен Странной говорящей фамилией - Гобсек по-французски означает «сухоглот» (gober - глотать, sec - сухой, высохший), или, более образно, - «живоглот».

 

Бесстрастная холодность Гобсека оставляет Дервиля в полном недоумении - он представляется начинающему юристу бесполым существом, лишенным каких бы то ни было религиозных симпатий и вообще равнодушным ко всему на свете.

 

«Он, по обыкновению, сидел в глубоком кресле, неподвижный, как статуя, вперив глаза в выступ камина, словно перечитывал свои учетные квитанции и расписки. Коптящая лампа на зеленой облезлой подставке бросала свет на его лицо, но от этого оно нисколько не оживлялось красками, а казалось еще бледнее» [3, с.14].

 

Впрочем, иногда Гобсек даже смеялся, и тогда его смешок «напоминал скрип медного подсвечника, передвинутого по мраморной доске» [3, с.34]. На желтый старый мрамор похож и однажды мелькнувший перед глазами стряпчего лысый череп ростовщика; оторвавшись от созерцания столь любимых им бриллиантов, Гобсек становится «учтивым, но холодным и жестким, как мраморный столб» [3, с.34].

 

С образом жизни и внешним обликом ростовщика вполне гармонировал и окружающий интерьер.

 

«Все в его комнате было потерто и опрятно, начиная от зеленого сукна на письменном столе до коврика перед кроватью, - совсем как в холодной обители одинокой старой девы, которая весь день наводит чистоту и натирает мебель воском. Зимою в камине у него чуть тлели головни, прикрытые горкой золы, никогда не разгораясь пламенем... Жизнь его протекала так же бесшумно, как сыплется струйкой песок в старинных часах» [3, с.11].

 

Дом, где Дервиль обитал по соседству с Гобсеком, был мрачный и сырой, все комнаты, будто монашеские кельи, были одинаковой величины и выходили в полутемный коридор с маленькими окошками. Впрочем, здание и в самом деле когда-то было монастырской гостиницей. «В таком угрюмом обиталище сразу угасала бойкая игривость какого-нибудь светского повесы, еще раньше, чем он входил к моему соседу; дом и его жилец были под стать друг другу - совсем как скала и прилепившаяся к ней устрица» [3, с.12].

 

Еще одна любопытная черта образа загадочного ростовщика - он не просто лишен признаков пола и каких-либо человеческих черт, он еще и как будто существует вне времени. «Возраст его был загадкой: я никогда не мог понять, состарился ли он до времени или же хорошо сохранился и останется моложавым на веки вечные» [3, с.11]. Неудивительно, что, вновь попав в комнату Гобсека после длительного перерыва, Дервиль нашел ее совершенно такой же: «В его спальне все было по-старому. Ее обстановка, хорошо мне знакомая, нисколько не изменилась за шестнадцать лет, - каждая вещь как будто сохранялась под стеклом» [3, с.59].

 

Эта особенность Гобсека получает неожиданное развитие в разнообразных сопоставлениях, к которым то и дело прибегает рассказчик, характеризуя своего героя в тех или иных жизненных ситуациях.

 

Мы уже сталкивались с уподоблением ростовщика Талейрану, а также алхимиками и древними стариками на картинах Рембрандта и Метсю. Во время визита Максима де Трай сидящий в кресле у камина Гобсек похож «...на статую Вольтера в перистиле Французской комедии, освещенную вечерними огнями» [3, с.34]. Чуть позже он смотрит на Максима и его любовницу графиню «...таким взглядом, каким, верно, в шестнадцатом веке старый монах-доминиканец смотрел на пытки каких-нибудь двух мавров в глубоком подземелье святейшей инквизиции» [3, с.37].

 

Бриллианты графа де Ресто, которые Гобсеку удалось заполучить по неправдоподобно низкой цене, заставляют его на какие-то мгновения сбросить маску и обнаружить переживания, поразившие присутствовавшего при этой сцене Дервиля: «Эта свирепая радость, это злобное торжество дикаря, завладевшего блестящими камешками, ошеломили меня» [3, с.40].

 

Триумф, хотя и кратковременный, первобытной, животной страсти важен для понимания образа Гобсека, однако чаще его сравнивают с куда более цивилизованными и даже аристократичными особами. Граф де Ресто, решив навести справки о странном ростовщике, пришел к выводу, что он «философ из школы циников»; немного позже, на переговорах с тем же графом Гобсек «хитростью и алчностью заткнул бы за пояс участников любого дипломатического конгресса» [3, с.61].

 

Ради чего Бальзаку потребовалось прибегнуть к таким ярким сопоставлениям при создании портрета скромного парижского ростовщика, предпочитающего быть как можно незаметнее в глазах окружающих? Во-первых, это позволяет автору сделать образ более рельефным, интересным, открыть в нем такие стороны, которые закрыты для обычного бытового описания. Простая констатация фактов реальности позволила бы читателю увидеть лишь грязного старикашку отталкивающего вида, который занят в основном скучными финансовыми операциями, только и делает, что работает, и не имеет никакой личной жизни. Эдакий гибрид Акакия Акакиевича из «Шинели» Н.В.Гоголя и старушки-процентщицы из «Преступления и наказания» Ф.М.Достоевского. Между тем образ Гобсека гораздо интереснее и шире того, каким этот герой выведен в немногих бытовых ситуациях.

 

Многочисленные сравнения с дипломатами, мыслителями и характерными представителями самых разных эпох позволяют Бальзаку значительно расширить масштабы осмысления своего героя, рассмотреть феномен его личности не на фоне жизни «парижских углов» эпохи Реставрации, а в контексте развития мировой культуры и истории, насчитывающей несколько тысяч лет.

 

Такое «вчитывание» в историко-культурный контекст дает возможность осмыслить изображаемое в совершенно ином масштабе. Гобсек воспринимается уже не просто как меткое наблюдение, а как авторское обобщение существенных черт человеческой натуры вообще, «вечный тип» - наряду с Тартюфом, Гарпагоном, Дон Кихотом, Гамлетом, Фальстафом, Фаустом и др. Разумеется, перечисленные персонажи различны по уровню общекультурной значимости, но всех их объединяет одно: они прочно ассоциируются в нашем сознании с теми или иными качествами людей: лицемерием, скупостью, рыцарственной щедростью и широтой души в сочетании с детской наивностью, с болезненной рефлексией и устремленностью к нравственной истине, с пустым хвастовством и фанфаронством, страстью к познанию и т. д. Свое место занял в этом ряду и Гобсек - рыцарь наживы буржуазного века.

 

Адвокат Дервиль начинает свой рассказ с портрета, в который вложены все краски, присущие бальзаковскому портрету, замутненные, сдержанные, пробивающиеся из полутьмы. Облик человека «бледный и тусклый», в нем что-то «лунное». Серебро, с которого отчасти сошла позолота. Волосы пепельно-серые. Черты лица, «отлитые из бронзы». Желтые крохотные глаза, глаза куницы (fouine), хищного, маленького зверька. Впрочем, то же слово fouine означает и лукавого хитрого человека. Глаза, боящиеся света, прикрытые козырьком. Узкие, сжатые губы и нос, заостренный, рябой и твердый, сверлящий. Вы не только видите, вы осязаете скульптурный облик портрета: «В желтых морщинах его старческого лица можно было вычитать ужасающие тайны: и растоптанную ногами любовь, и фальшь мнимого богатства, утраченного, обретенного, судьбы разных людей, жестокие испытания и восторги торжествующего хищника - все вошло в портрет этого человека. Все на нем запечатлелось».

 

Основной колорит портрета обозначен эпитетом желтый. В живописи этот цвет имеет разные оттенки; нет, не оттенки, а совсем разный характер имеет этот цвет: от сияния солнца до сырого, грязного пятна на стене. Разное значение приобретает этот цвет и а литературе. Желтые глаза, боящиеся света, выглядывающие из-за черного козырька, принадлежат хищному, скрытному человеку.

 

Сам Дервиль сравнивает созданный им портрет с портретами Рембрандта и Метсю. Это портреты, сдержанные по колориту, с красками, выбивающимися из мрака и выносящими наружу самое тайное, что живет в замкнутой и одинокой душе.

 

В обстановке, которая также характерна, дана одна замечательная деталь: «Зимою поленья в его очаге, заваленные пеплом, дымились постоянно, никогда не пылая» - такова была и жизнь этого человека.

 

Это был ростовщик, его звали Гобсек. По-французски ростовщик usurier, от слова user (изнашивать, истощать). В самом слове заключен тип человека, владеющего большими суммами денег, готового снабдить этими деньгами кого угодно, но под залог вещей еще более ценных, чем получаемые деньги, и на кабальных условиях вернуть долг "с огромным" приростом. Это профессия, позволяющая получать большие доходы, ничего не делая, ничего не тратя, постоянно обогащаясь.

 

Ростовщик - характерная фигура для эпохи расцвета капиталистического общества, когда торговцу нужно перехватить большую сумму денег, чтобы не упустить выгодного товара, когда прогорающий аристократ готов заложить фамильные драгоценности, лишь бы поддержать привычный ему образ жизни, на который у него уже не хватает средств. Он надеется как-нибудь выкрутиться потом. К ростовщику обращался и бедняк, если ему завтра нечем кормить семью, а у него еще целы старые часы или обручальные кольца.

 

Вот почему ростовщик стал заметной фигурой не только в очерках, но и в романах XIX века у гениальных писателей этого времени - Пушкина, Бальзака, Диккенса, Достоевского.

 

Эта профессия была своего рода средоточием буржуазного общества, где жажда наживы и паразитизм получили свое самое крайнее выражение.

 

Имя Гобсек-Сухоглот, обрубленное и резкое, тоже своего рода портрет человека твердого, неуступчивого, жадного. Он был скуп даже на движение. «Его жизнь протекала, порождая не более шума, чем песок в старинного вида часах. Иногда его жертвы кричали, выходили из себя; потом наступала совершенная тишина, как на кухне, где только что утке перерезали горло. К вечеру этот человек-деньги превращался в обыкновенного человека, и металлическое его сердце оказывалось человеческим сердцем. Если он был доволен прошедшим днем, он потирал себе руки и сквозь морщины и трещины его лица прорывался горьковатый дымок самодовольства...» Привыкший постоянно кому-либо отказывать и настаивать на отказе, Гобсек усвоил осанку постоянного и непреклонного отрицания.

 

Это мрачная фигура хитрого дельца и жестокого скряги. Но он был соседом Дервиля, они познакомились, сблизились. И удивительное дело, скромный и честный труженик Дервиль почувствовал к Гобсеку некоторое расположение. И Гобсек с уважением и даже с любовью стал относиться к Дервилю, который вел скромный образ жизни, ничем не хотел от него поживиться и был свободен от тех пороков, которыми были перенасыщены люди, теснившиеся вокруг ростовщика.

 

В том и заключается человековедение Бальзака, что он никого не превозносит и никого окончательно не клеймит. Сурово он судит только устои собственнического общества, порождающие преступления и пороки. Даже наиболее зараженные остаются людьми. У Мольера Гарпагон весь в одуряющей его скупости, а в Гобсеке Дервиль обнаруживает и большую проницательность, и глубоко обоснованное презрение к таким жалким франтам, как Максим де Трай, и щепетильную честность, и своего рода строгость нравственных понятий. Гобсек, преисполненный доверия к Дервилю, в решительную минуту даже оказывает ему щедрую поддержку: дает деньги с условием получения самых умеренных процентов. Без процентов он не может дать денег и самому близкому своему другу.

 





Читайте также:


©2015 megaobuchalka.ru Все права защищены авторами материалов.

Почему 3458 студентов выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы


(0.182 сек.)