Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


Из протокола 271 заседания СНК 7 страница




Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Хотелось верить, что все эти отрицательные стороны представляют собою следствие ломки старого, ненужного и построй­ки нового необходимого. Хотелось верить, что сознание того, что именно необходимо, проникнет в сознание наших товарищей, и они пойдут по пути настоящего строительства новой жизни, отказавшись от всего утопического...

И, мучаясь в своих сомнениях, я говорил само­му себе, что за всей этой обывательской пошлостью, за всеми этими перебоями стоит прекрасная и великая и такая чистая Россия, которой должно служить, не щадя себя и не предъявляя ей — даже в своих мыслях — никаких счетов за личные жертвы и лишения, ибо переживаемый великий процесс должен закончиться и закончиться торжеством России и ее великого народа... А {114}в сравнении с этой великой целью таким ничтожным и смешным казалось мне мое маленькое "я"...

 

VII

 

Итак, 8-го октября соглашение о покупке угля у германского правительства было подписано, и 9-го утром я со своим штатом уже выехал в Гамбург. Там на вокзале меня встретили представители пароход­ства и страховых обществ, тоже спешивших с от­правкой угля в Петербург и потому выехавших в Гамбург еще до подписания соглашения. Эти лица все подготовили к моему приезду: заняли помещение для ме­ня в гостинице, а также устроили для меня временно консульское бюро в одном из многочисленных громадных домов, сплошь наполненных пустовавшими, в виду войны, помещениями, специально приспособленными под коммерческие бюро. В одном из них я времен­но устроил свою канцелярию. И таким образом, в тот же день мы могли уже начать работу, материалы для которой были заранее подготовлены этими обоими пред­ставителями. Работа была очень спешная, сложная и нервная. В виду того, что нормальная консульская работа не требует значительного штата служащих, отправка же угля представляла собою явление временное, я огра­ничился очень небольшим личным составом. Он состоял из секретаря консульства, бухгалтера, делопроиз­водителя, помогавшего бухгалтеру на время спешки с отправкой угля, машинистки и агента для торговых поручений.



Работа закипела. Пароходы спешно грузились и вы­ходили в море и к двадцатым числам октября из {115}разных немецких портов были отправлены все 25 пароходов со ста десятью тысячами тонн угля. А некоторые из этих пароходов, первые, успели уже и возвра­титься обратно (Чтобы не возвращаться больше к этому вопросу, отмечу, забегая несколько вперед, что после того, как наше посольство было изгнано из Берлина, всем вышедшим уже пароходам с углем по радио было дано германским правительством распоряжение возвратиться обратно, что и было ис­полнено. Однако, более половины пароходов успели к этому времени прибыть в Петербург и сдать товар. Но в виду перерыва дипломатических сношений эти пароходы не полу­чили компенсационных товаров и возвратились в Германию без груза. — Автор.).

Одновременно я открыл также и деятельность кон­сульства во всей его компетенции вплоть до торговых дел. Правда, в последнем отношении работы было ма­ло. За время войны громадный мировой Гамбург нахо­дился в спячке: все было пусто, все стояло, и город и его мировой порт, когда то кипевший жизнью, произ­водили впечатление чего то выморочного...

Но на меня наш центр, в лице Красина, который в то время уже был народным комиссаром торговли и промышленно­сти, возложил широкие торговые функции, прислав и продолжая присылать мне запросы и спецификации требуемых для России товаров. И, хотя деловая жизнь в Гамбурге замерла, тем не менее изо всех щелей его ползли ко мне разные коммерсанты и спекулянты со всевоз­можными предложениями... Они не скрывали, что, несмот­ря на всю бдительность властей, они успели утаить мно­го товаров, которые они и спешили навязать мне. Боль­шинство этих коммерсантов, как это всегда и бывает в смутные времена, состояло из разных темных личностей. Среди них было немало и представителей рус­ской колонии в Гамбурге.

{116}В первый же день моего пребывания в Гамбурге я обменялся визитами с президентом сената и некото­рыми другими официальными лицами. Президент сена­та и другие представители его (все больше коммерсанты) не скрывали своей радости по поводу моего приезда: они питали надежды, что благодаря мне, удастся оживить торговую деятельность Гамбурга, и потому были очень предупредительны по отношению ко мне и к моим сотрудникам.

Конечно, я не мог, по своему положению российского консула, не коснуться и дел наших военнопленных. Они находились в разных, разбросанных около Гам­бурга концентрационных лагерях, и на работах у частных хозяев, к которым они были прикреплены. Положение их было очень тяжелое и именно, русских военнопленных, с которыми обращались очень сурово, совсем не так, как с военнопленными других воевавших с Германией государств... И едва я успел приехать, как военнопленные стали засыпать меня жа­лобами на насилие и пр.

Иногда они появлялись у меня, получив на то разрешение, с личными просьбами, например, по оформление их браков с женами — немками, с которыми они жили не венчанными, а также по сношению с родными в России и пр.

Вскоре же по моем прибытии ко мне явился и пред­ставитель русской колонии. Это был молодой человек, который представился мне, как "уполномоченный рус­ской колонии".

— Правда ли, — нервно и сильно жестикулируя, обратился он ко мне сразу с вопросом, — что вы наз­начены гамбургским консулом?

Вопрос этот привел меня в понятное недоумение. Тем не менее я ответил ему утвердительно.

{117}— В таком случае я ничего не понимаю, — сказал он, пожимая плечами. — Вот копия моего письма к послу Иоффе, отправленного ему вскоре после его прибытия в Берлин... Вы видите, что в нем я от имени гамбургской колонии русских приветствую его, как представителя свободной от уз бюрократического пра­вительства России... А дальше я ему пишу, видите, что ко­лония надеется, что при выборе для Гамбурга русского консула, он не пойдет по избитому пути бюрократиче­ской системы назначения официальных представителей свободной России, а примет во внимание кандидатуру то­го лица, которое ему может указать колония из своей среды... И вот я теперь ничего не понимаю, как могли вас назначить?...

— Позвольте, — спросил я, — а что же вам от­ветил Иоффе?

— Иоффе? Да вот его ответ, подписанный им самим.

И он протянул мне бумагу на бланке посольства. В своем ответе в обычных трафаретных выражениях Иоффе благодарил за выраженные симпатии и в заключение писал, что вопрос о назначении консула в Гамбурге еще не поднимался и что пока он ничего по этому поводу не может сказать.

— А между тем, вот вас уже назначили, — заговорил снова молодой человек. — Не думаю, чтобы наша колония была довольна... мы, верно, будем про­тестовать, тем более, что колония в своем ответе вы­ставила своего кандидата...

Вся эта дискуссия казалась мне весьма комичной. Однако, сохраняя серьезное выражение лица, я спросил моего протестанта:

{118}— А кого колония предполагала назначить консулом?..

Он скромно улыбнулся и ответил:

— Колония находит, что самым подходящим кандидатом являюсь я... Ну, а теперь мы будем протесто­вать против того, что советское правительство тоже следует бюрократическим методам...

Впоследствии, ориентировавшись в гамбургских делах, я узнал, что этот господин никаким уполномоченным колонии не был. Он написал письмо Иоффе с приветом от русской колонии, переговорив с не­сколькими знакомыми и заручившись их согласием на то, что он подпишет это приветствие от имени колонии.

Через несколько дней после этой сцены он снова явился ко мне с предложением разных товаров, причем стал говорить о своей честности, в доказатель­ство чего он представил мне удостоверение одного из гамбургских негоциантов в том, что, работая у него в качеств служащего, он "честно сдал ему все 20.000 мешков из-под хлеба"... Впоследствии этот госпо­дин так мне надоел всякими пустяками, с которыми он обращался, что я распорядился, чтобы его больше ко мне не пускали...

Далее у меня было много хлопот с передачей мне находившегося на хранении у испанского генерального консула имущества прежнего, царских времен, российского консула... Bсе переговоры шли через сенат, так как Испания не признала нового строя в России. В конце концов имущество было передано не мне лично, а сенату, который передал его уже мне.

Между тем на политическом горизонте собира­лись грозные для нас тучи... Постепенно в газетах, сперва робко, как бы нащупывая почву, стали {119}появляться какие то недружелюбные для советского правитель­ства выпады, которые, чем дальше, тем больше при­нимали открыто враждебный характер. А к концу ок­тября в прессе началась явная травля. Появились ста­тьи, резкие по форме и содержанию, в которых говори­лось о том, что советское правительство ведет агитацию и пропаганду, и задавался вопрос, доколе же гер­манское правительство будет терпеть у себя эту "кух­ню ведьм" ("хексен-кюхе"), в которой готовится от­рава, угрожающая всему народу?... И всюду поползли слу­хи и слухи. Говорили, что германское правительство, вот-вот, потребует, чтобы русское посольство уехало в Россию...

Когда мне как то в конце октября пришлось съездить по делам на несколько часов в Берлин, я встретил в посольстве столь знакомую мне картину пол­ной паники. Помимо обычных нелепостей, шли разго­воры о том, что, в виду плохих дел немцев на войне, они собираются просить мира, и поэтому уже заранее хотят заслужить у Антанты и порвать с советской Россией... Говорилось и говорилось... Но я знал уже, какое значение имеют все эти пересуды, имел ясное представление о том, насколько быстро у нас распространяется паника, а потому пошел к Иоффе узнать, в чем дело. Он был, по обыкновению, спокоен, но крайне озабочен, чего он и не скрыл от меня.

— Да, — сказал он, — заваривается какая то ка­ша.

Очевидно, откуда то из высших сфер дан сигнал травить нас... Возможно, что слухи о близкой капитуляции немцев основательны, ведь дела их очень плохи, и нет ничего невозможного в том, что они предпримут что-нибудь против нас... Но факт тот, что на Вильгельмштрассе стали со мной как то особенно {120}холодны... Ну, да посмотрим, что будет... Пока рабо­таю, и чуть не каждый день мне приходится бывать на Вильгельмштрассе, и все из-за разных нелепых придирок...

Поговорил я и с Меньжинским, который тоже ничего веселого мне не сказал...

В жизни Германии начался какой то перелом. На­чался он незаметно. Но уже чувствовался в воздухе какой то сдвиг, точно что то оборвалось. На лицах прохожих появилось выражение какой то настороженно­сти, какой то нервности. И в то же время жизнь шла как будто обычным своим порядком военной эпохи. Ра­зобраться во всем этом было трудно, ибо ничего осязаемого не было, если не считать, например того, что, несмотря на войну, находившееся до сих пор в полном порядке железнодорожное сообщение, стало давать перебои, в действиях железнодорожных служащих появилась какая то неуверенность, какое то игнорирование строго соблюдаемых обычных правил... И я уехал из Берлина с предчувствием чего то, что надвигается и, вот-вот, надвинется... Какие то тревожные вести шли из Киля...

Дорогой в Гамбург мне особенно ярко бросилось в глаза, что обычно правильное железнодорожное движение нарушилось. Без всякой видимой причины поезда задерживались на станциях дольше, чем следовало, и я прибыл в Гамбург с опозданием на три часа. По­разило меня и то, что ко мне в купэ вагона первого клас­са на одной из станций вошло несколько солдат с мешками и котомками. Они уселись около меня, успокаивая друг друга, что это, мол, ничего... Правда, пришедший вскоре кондуктор заставил их уйти в вагон {121}третьего класса, но повиновались они очень неохотно и уш­ли, ворча с озлоблением и угрозами...

Но тревоги тревогами, а дело надо было делать. Я нашел постоянное помещение для консульства (на Колонаденштрассе, 5), переехал туда и мы стали устраи­ваться... Мои сотрудники тоже были встревожены наблюдаемым переломом, но я в беседе с ними всячески успокаивал их, обращая все в шутку. И мы продолжа­ли работать.

Между тем началась германская революция...

И (не помню точно), кажется, 5-го ноября утром, около девяти часов мне подали телеграмму. Она была от Меньжинского. Я помню ее хорошо:

"Завтра восемь часов утра пятого ноября посольство выезжает в Poccию. Было бы хорошо, если бы вы присоединились. Для окончания отчетности по углю вам дана отсрочка восемь дней. Меньжинский".

Таким образом, подтвердились наихудшие предположения... Конечно, мне было немыслимо присоединить­ся к посольству, так как телеграмма была мне достав­лена лишь на другой день...

Я немедленно собрал у себя в кабинете всех слу­жащих и объявил им эту новость... Я решил выдать всем сотрудникам при расставании двухмесячный оклад жалования. Один из служащих, именно, бухгалтер, пришел в отчаяние и стал просить меня отпу­стить его немедленно, и он уехал с последним, перед долгим перерывом, поездом, спеша к своей жене в Берлин.

В тот же день ко мне по телефону обратился сенат с предложением как можно скорее закончить мою отчетность и выехать из Гамбурга...

{122}

 

VIII

 

Уже за несколько дней до изгнания из Берлина на­шего посольства в Германии началось революционное движение. Началось оно с Киля, где поднялись солдаты и матросы, и, распространяясь все шире и шире, оно разли­лось по всей Германии...

Я не собираюсь, конечно, подробно описывать не­мецкую революцию и интересующихся отсылаю к об­ширной литературе по этому вопросу. Но придется ко­снуться ее хотя бы лишь постольку, поскольку это нахо­дится в связи с моим пребыванием в Германии в качестве советского генерального консула.

В тот же день, когда мною была получена телеграмма от Меньжинского, Гамбург охватило волной ре­волюционное движение. Правда, проявление этого, как увидит читатель ниже, было очень своеобразно. Жизнь как бы остановилась, но днем магазины были открыты, дети ходили в школу, повсюду царила тишина. Железная дорога бездействовала, по улицам двигались манифестации, носившие, впрочем, совершенно мирный характер. Быстро конструировался "Совет солдат и матросов", который начал выпускать свои воззвания и пр.

 

На стенах расклеивались, к сведению обывателей, извещения о том, что «сегодня с шести часов начинается "полицейштунде" (ldn-knigi, на нем.- «полицейский час»), почему жителям предлагается с этого ча­са и до семи утра не выходить на улицу за исключением крайней необходимости (призыв врача, необходимость в аптеки и т. под.), не зажигать в домах огня или плот­но завешивать окна»... Словом, немцы, привыкшие все и вся регулировать и систематизировать, стремились урегулировать и самое революционное движение. И действи­тельно, по вечерам, сразу же по наступлении "полицейштунде", в разных концах города начиналась {123}правильная перестрелка — народ, солдаты и матросы брали приступом казармы, вокзал, телеграф и прочие общественные здания. А утром вновь открывались магазины, дети с деловитым видом, с сумками, спешили в школы... А в газетах и особых прибавлениях публи­ковались реляции о ночных столкновениях и о завоеваниях революции...

Прошло несколько дней и все оставалось по старо­му. Железная дорога продолжала бездействовать. Сенат ежедневно обращался ко мне с предложением поспешить с отъездом. Но сложный отчет не был еще закончен, да и помимо того, я просто не мог дви­нуться в путь, ибо поезда не ходили, да и автомобиль­ное сообщение тоже было прервано... Наконец, я получил от сената весьма грозную бумагу, в которой мне категорически, с угрозами, предлагалось немедленно же со всем штатом покинуть пределы Гамбурга. Меня это взорвало, и я позвонил по телефону в сенат и сказал подошедшему к аппарату секретарю, что я очень про­шу дать мне указания о способе передвижения...

 

— Мы ничего не можем сказать относительно это­го, господин консул, — отвечал секретарь. — Вы сами видите, что делается в Гамбурге: поезда не ходят, автомобильное движение тоже прервано...

 

— Да, но ведь сенат настаивает на моем немедленном отъезде, вот я и прошу указать мне способ осуществления требования сената — сказал я.

— А это уж, как господину консулу угодно... Словом царила бестолочь во всем. Так, например, несмотря на то, что совет солдат и матросов широковещательно объявил, что принял на себя всю власть по управлению республикой, сенат продолжал существовать и давал распоряжения, часто шедший {124}вразрез с распоряжениями совета... Между тем я и мои сотрудники торопились подготовить все к отъезду, — заканчивали отчетность, приводили в порядок доку­менты и переписку.

И вот среди этой сумятицы ко мне явилась депутация от совета солдат и матросов, обратившаяся ко мне с целой речью, как представителю советской России, в которой высказывались приветы, сочувствие и симпатии советскому правительству, выражающему - де интересы трудящихся, и в заключение с категорическим и настоятельным предложением от имени немецкого революционного народа, представляемого советом, не уезжать и оставаться на моем посту. И тут же депутация предложила мне сноситься по радиотелеграфу, находя­щемуся в руках совета. Я ответил им приличными случаю словами, указав в заключение, что не знаю ко­го слушаться и показал им грозную бумагу сената.

Они возмутились и заявили мне, что сенату нечего вмешиваться в это дело, что он собственно уже не существует, что лишь по забывчивости и за недосугом сенат, как правительство, еще не уничтожен формально.

И депутация вновь настаивала на своем предложении ос­таваться в Гамбурге, прибавив, что сейчас же по возвращении к себе они пришлют мне письменное подтверждение этого предложения. И действительно в тот же день я получил от совета, на его форменном бланке подтверждение с печатями и подписями...

Я немедленно же составил подробную телеграмму Чичерину, уведомляя его о всех событиях, происшедших со времени изгнания посольства и о предложении совета оставаться на моем посту в качестве представи­теля советской свободной России и просил в срочном порядке указаний и распоряжений. Прошло {125}несколько дней, а ответа не было. Я навел справки в совете, который заверял меня, что мое радио было послано и получение его было подтверждено московской радиостанцией... Я послал после этого еще две или три телеграм­мы Чичерину, настоятельно требуя инструкции, но все они остались без ответа. Разумеется, это ставило меня в самое нелепое положение... И лишь много спустя, воз­вратившись уже в Москву, я от Красина узнал, что мои гамбургские радио были своевременно получены, что совнарком с удовлетворением ознакомился с их содержанием, так же, как и Красин и что он не сомневался, что комиссариат ин. дел снесся со мной по их содержанию, и он очень удивился, когда в дальнейшем узнал, что от меня нет больше известий. Стало ясным, что комиссариат ин. дел сознательно не отвечал мне, и нетрудно было догадаться, что это делалось нарочно с умыслом...

Я воздержусь от ламентаций на эту тему и лишь позволю себе обратить внимание читателя на то, как личные отношения, т. е. симпатия и антипатия, отражаются в Советской России на делах, имеющих государствен­ное значение... Таким образом, я остался в Гамбурге отрезанным от связи со своим правительством, ко­торое в эту трудную минуту как бы выбросило меня на произвол судьбы... О, эти личные счеты!.. О, эта советская система!..

И вот предоставленный самому себе, я должен был самостоятельно решать, как мне быть и что де­лать? Совет солдат и матросов относился ко мне с исключительным вниманием, постоянно подчеркивая, что ему надо учиться у нас, т. е. у советских деятелей с их опытом, показавшим миру редкую выдержанность, энергию и пр. Я находился в оживленных отношениях {126}с советом, который часто обращался ко мне за разными указаниями. Сенат вскоре формально был лишен своих полномочий и перестал существовать, как прави­тельство, впрочем ненадолго. Ведь все это происходило в революционный период, когда события шли, что назы­вается, густо и когда один день по содержанию и сумме переживаний соответствовал неделям и месяцам нормального времени...

Вскоре совет обратился с особым, скажу просто, прекрасным манифестом ко всем военнопленным на французском, английском, итальянском и русском языках. Это было настоящее, неподдельное братское обращение, в котором совет объявлял им, что отныне они свободны, что пали все цепи, они свободно могут ухо­дить из лагерей, свободно возвращаться на родину...

И вслед за этим манифестом, ко мне в консульство валом повалили измученные и истомленные pyccкие военнопленные за визами на обратный проезд в Poccию. Я не преувеличу, сказав, что у меня бывало в день более тысячи человек, заполнявших все помещение консульства, теснившихся на лестнице и толпившихся на улице перед домом.

Но тут были не только русские военнопленные, но также и французские, бельгийские, английские, итальянские. У них не было своего предста­вителя и я являлся единственным дипломатическим представителем одной из стран Антанты. Они умоляли дать им визы на возвращение на родину и, каюсь, хотя и в относительно редких случаях, я с явным нарушением компетенции, ставил им визы на проезд в их страны и, к моему удивленно, я узнал, что мои визы принимались всерьез и утверждались немецкими погра­ничными властями... Я и мой малочисленный штат рабо­тали буквально и день и ночь.

{127}Но тут кстати на помощь мне пришла и местная русская колония. Однажды ко мне явился от ее имени некто г-н Гурвич с заявлением, что русская колония, узнав, как изнемогает в трудах наличный состав консульства по работе с военнопленными, которые, по­мимо виз, требовали и разных других видов помощи, с радостью готова организованно помогать мне. И не­медленно же (да, именно немедленно, ибо события раз­вивались с головокружительной быстротой) у меня со­бралось несколько человек, сконструировавшихся в качестве инициативной группы для организации общества содействия и помощи военнопленным. Тут же был избран временный комитет, назначены должностные ли­ца, собраны кое какие суммы. Некоторые добровольцы предложили свои услуги для работы в канцелярии. Упо­мянутый г-н Гурвич вошел ко мне на службу в качестве секретаря консульства (Привезенный мною с собою из Берлина секретарь был мною уволен по прибытии в Гамбург через несколько дней по прибытии. — Автор.) и оказался незаменимым человеком на этом посту своим деловым опытом, добросовестностью, инициативностью и высоким образованием. По своим взглядам он принадлежал к умеренным социалистам, но ни в какие партии не желал входить. Одновременно я усилил свой штат, приняв одного из военнопленных, Коновалова, в качестве портье и курьера, оказавшегося очень хорошим чело­веком.

И работа кипела. Но широкие, мирового масштаба события развивались и шли своим чередом и тоже в революционно быстром темпе.

Немцы просили перемирия, признав себя побежденными. Вильгельм скрылся в Голландию. В Германии появились делегации стран Антанты. Победители стали проводить свои директивы. {128}Революционное движение, начавшееся и проходившее под знаком крайнего и, сказал бы я, большевицкого направления, постепенно стало входить все в более умеренное русло, отказываясь от крайностей и в конечном счете всецело подпав под влияние германской социал-демократической (Шейдеман) партии. Правда, еще долго, в течение нескольких месяцев, у социал-демократов шла энергичная борьба с крайним большевицким течением, выражавшимся спартаковцами (Карл Либкнехт и Роза Люксембург); происходили восстания или путчи, разного рода отдельные эксцессы. Но, в сущности, левое крыло, спартаковцы, было быстро побеждено. Во главе армии стал Носке, умеренный социалист, который решительно и быстро, чисто по-большевицки расправлялся с восстаниями левого крыла.

Под влиянием этой реакции поправел и гамбургский совет солдат и матросов. Сенат был восстановлен. Манифест к военнопленным был аннулирован, и они снова были прикреплены к своим лагерям. Мне формально было запрещено выдавать визы военнопленным. Отмечу, кстати, что масса пленных, получив визы вначале, успели уехать, пробираясь, несмотря на железнодорожную забастовку, разными способами через границу... Деятельность организовавшегося при консульстве общества помощи военнопленным сразу же прекратилась, русская колония притаилась и замолкла. Са­ма собою замерла и моя деятельность, как консула, и вокруг меня почти мгновенно образовалась удручающая, зловещая пустота. Правда, прекратились бесплодные настояния сената на моем отъезде, ибо хозяйственная раз­руха не прекращалась еще в течение долгого времени. И очень быстро я остался один со своим штатом, кото­рому по существу уже нечего было делать и который {129}занимался только приведением в порядок дел, подго­товляясь к неизбежной, как мне казалось, ликвидации всех операций консульства...

Но вот ко мне явились несколько членов совета солдат и матросов, с которыми я в предшествующий период оживленной деятельности консульства по не­обходимости завел деловые связи. Они поведали мне о все углубляющейся реакции и, коснувшись вопроса обо мне и моем консульстве, стали усиленно советовать мне поспешить уехать из Гамбурга в Данциг, где в то время еще находился советский посланник, доктор Суриц, при посредстве которого я смог бы возвратиться в Россию. И тут же они взяли на себя инициативу организации моего отъезда —побега, сказав, что они лично (их было трое) стоят во главе автомобильного отдела совета сол­дат и матросов и что они могут снабдить меня необ­ходимыми разрешениями на пропуск автомобиля и пр.

Они настаивали, чтобы я спешил с моим побегом, указывая на то, что находящаяся в Гамбурге английская делегация, по имеющимся у них сведениям, очень враж­дебно относится к пребыванию в Гамбурге советского консула и что, дескать, в ее среде даже поднимается вопрос о моем аресте, и я рискую быть расстрелянным...

 

Повторяю, события шли быстрым темпом, много разду­мывать было некогда, и я решил воспользоваться предложением. Но, хотя это предложение и делалось "това­рищески", мне была назначена очень высокая плата за автомобиль, и половину суммы я должен был внести тут же, а остальную половину при моей посадке. Решено было, что в тот же вечер, попозже мы выедем. Я сделал необходимые распоряжения. Вещи были уложе­ны, и мы, т. е. жена, я и служащие консульства, решившие меня проводить, стали ждать. Часов в семь вечера {130}один из делегатов снова приехал ко мне в сопровождении еще какого то солдата, которого он мне представил, как шофера, назначенного для доставки меня на датскую границу. Он снова подтвердил необходи­мость спешить, попросил еще денег и предложил нам быть готовыми к отъезду в девять часов...

Замечу, что мне очень мало улыбался этот побег. Я не мог отделаться от какого то тяжелого чувства, что я, как-никак, бегу со своего поста!.. Но выходившие из консульства служащее приносили из города все более и более тревожные сведения о циркулирующих в Гамбурге слухах о моем аресте... Надо было бежать!..

Около девяти часов автомобиль был подан. Два человека сопровождали его — шофер и его помощник. Они сказали, что надо спешить во всю, осмотрели коли­чество багажа, нашли его не чрезмерным, потребовали, согласно условно, остаток выговоренной платы, сказа­ли, что им надо еще заехать в гараж взять бидон эссенции, что через десять минут они приедут, и уехали...

Мы прождали их всю ночь... Они не возвратились... Я разыскивал их на другой день по телефону: ока­залось, что их нет больше в Гамбурге...

Между тем у меня в консульстве начались заболевания. Tе массы военнопленных, которые за несколько дней перебывали у меня и которые приходили оборван­ные и грязные, во вшах, внесли в помещение инфекцию испанки и, начиная с моей жены, все переболели этой болезнью, правда, в легкой форме. В заключение же свалился и я, заболев очень тяжело с осложнением воспаления легких. Но еще в самом начале болезни я поспешил распустить свой штат и при мне (живя в помещении консульства) осталось только двое лиц: {131}Елизавета Карловна Нейдекер (Германская подданная, родившаяся в России и окончив­шая Екатеринбургскую гимназию. — Автор.), исполнявшая обязанности делопроизводителя и помощницы бухгалтера, и Коновалов (портье), который на все мои настояния ухать на родину (это я еще имел возможность ему обеспечить), ни за что не согласился меня покинуть.

Я плохо реагировал на окружающую меня жизнь, мною овладела полная апатия, и вскоре я впал надолго в бессознательное состояние. И лишь по временам не­надолго сознание возвращалось ко мне. Этими промежут­ками сознания пользовалась моя жена и Е. К. Нейдекер, чтобы дать мне для подписи крайне необходимые бумаги. Я смутно реагировал на появление около меня докторов, из которых один был очень известный гамбургский профессор. Вся же внешняя жизнь потонула для меня в сумерках беспамятства. Уже потом, придя в себя, я узнал, что вскоре после моего заболевания, ко мне приехал председатель совета солдат. Хотя он держал себя в высшей степени любезно, тем не менее он настойчиво сказал жене и Е. К. Нейдекер, что ему необ­ходимо меня видеть...

 

Уверения, что я очень болен и нахо­жусь в бессознательном состоянии, на него не подействовали, и он потребовал, чтобы ему показали меня. Жена ввела его в мою комнату. Убедившись, что я здесь и действительно без сознания, он сму­тился, но все-таки заявил, что должен поставить около меня часового, очень путано мотивируя это необходимостью защиты меня от всяких случай­ностей... Он не говорил, что меня хотят аресто­вать, но держал себя весьма загадочно. Однако, по настоянию жены и Е. К. Нейдекер, указывавших ему на то, {132}что на меня, когда я приду в себя, вид часового может произвести потрясающее и может быть роковое впечатление, он согласился отменить часового. Затем он потребовал, чтобы немедленно же была снята с наруж­ной двери консульства вывеска, добавив при этом, что жена, Е. К. Нейдекер и Коновалов могут свободно выходить из консульства, но неоднократно и настоятельно подчеркнул, что консульство больше не существует, что оно упразднено...




Читайте также:
Почему двоичная система счисления так распространена?: Каждая цифра должна быть как-то представлена на физическом носителе...
Почему люди поддаются рекламе?: Только не надо искать ответы в качестве или количестве рекламы...
Как выбрать специалиста по управлению гостиницей: Понятно, что управление гостиницей невозможно без специальных знаний. Соответственно, важна квалификация...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (287)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.035 сек.)
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7