Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


Из протокола 271 заседания СНК 3 страница




Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Так мы часто беседовали с Красиным и никак не могли придти к каким-нибудь определенным выводам, основательному прогнозу.

Между тем, в России события шли своим чередом. Объявилась самостийная Украина. И Красину и мне одна крупная банковая организация (не назову ее имени) предложила ехать в Киев и стать во главе организуемого там крупного банка, от чего мы отказались. Из Петербурга мы (особенно Красин, конечно,) получали письма с предложением разных назначений. Но мы все отклоняли, ибо никак не могли принять какого либо решения и стояли в стороне от жизни, все топчась на {41}одном месте... Однако, мы должны были, чисто психологи­чески должны были принять какое-нибудь окончательное решение. А жизнь не стояла и двигалась вперед... Брест-Литовский мир вошел в силу и в Берлин выехало советское посольство во главе с Иоффе...

И вот, в наших рассуждениях, в нашей оценке момента постепенно, не могу точно отметить как, наступил перелом. Встал вопрос: имеем ли мы право при наличии всех отрицательных, выше вкратце отмеченных, обстоятельств, оставаться в стороне, не должны ли мы, в интересах нашего служения народу, пойти на службу Советов с нашими силами, нашим опытом, и внести в дело, что можем, здорового. Не сможем ли мы бороться с той политикой оголтелого уничтожения всего, которой отметилась деятельность боль­шевиков, не удастся ли нам повлиять на них, удержать от тех или иных безумных шагов... Ведь у нас были связи и опыт. Ведь мы могли бы — так казалось нам — бороться хотя бы с уничтожением технических сил, способствовать их восстановлению, могли бы бороться с стремлением полного уничтожения буржуазии, которой, как мы в этом не сомневались, рано было еще петь отходную (Только порядка ради напомню о «непе». С введением его буржуазия показала свою силу, устойчивость, жизнеспособ­ность. Позволю себе сказать, что в этой новой политике, про­возглашенной Лениным, не малую роль играл и Красин. — Автор.) и т. д. У нас зарождалась надежда, что сами большевики в процесс управления страной должны будут придти к пониманию своих истинных задач, должны будут отказаться от многих своих утопического характера экспериментов, что вовлечение их в нормальные отношения с западом, с его {42}политикой, с его экономической жизнью, с его товарным обращением, по необходимости заставит советское пра­вительство равняться по той же линии, и что прямолиней­ное стремление к коммунизму сейчас, немедленно же, само собой начнет падать и падет. Мы ведь были уве­рены, что люди, ставшие правительством, люди, которых мы в общем хорошо знали по прежней нашей революционной работе и которые отличались бескорыстием, лю­бовью к народу и беззаветным стремлением жертво­вать собой в интересах определенных политических и экономических идеалов, неся на себе громадную ответственность, естественным ходом жизни будут при­нуждены сознать эту ответственность и не смогут не стать в конечном счете правительством народным, осуществляя стремления русского народа, его идеалов, его хозяйственные цели... Мы надеялись, что, став на эту здоровую почву, они откажутся от многого эксцессивного, ибо сама жизнь будет от них этого требовать, и не только русская жизнь, но и жизнь запада, в круговорот которой, повторяю, должна была войти и Россия... И таким образом, силой чисто объективных обстоятельств правительство вынуждено будет пойти по ли­нии неизбежных уступок и отказа от твердокаменного проведения в жизнь всего того, что еще находится в идеальном будущем и от осуществления чего жизнь человеческая еще очень далека... Мы верили, что прави­тельство вынуждено будет понять, что Россия не может и не должна оставаться в стороне от мирового хозяй­ства и мировой политики, не может изолироваться от них и отгородиться китайской стеной...



Не забывали мы и того обстоятельства, что, благо­даря саботажу, проводимому в виде протеста против большевиков, они, неопытные в деле государственного {43}управления, были поставлены в крайне затруднительное положение и обречены были на ряд ошибок, хотя бы чисто технического свойства, что запутывало еще больше положение...

Таким образом, идя по этому пути, мы с Красиным пришли к решению пойти на службу к Советам... И мы условились, что первым поедет Красин, оглядит­ся и выпишет меня. Вскоре он и уехал в Берлин помочь Иоффе, не беря никакого квалифицированного назначения. Примерно в конце июня я получил от него и от Иоффе приглашение принять должность первого сек­ретаря посольства. Между прочим, Красин писал, что в посольстве, благодаря набранному с бора да с сосенки штату, царит крайняя запутанность в делопроизводстве, в отчетности, в хозяйстве, что мне предстоит много кропотливой работы, так как, хотя служащие и не­опытны, но самомнение у них громадное и амбиции хоть отбавляй, что равным образом хромает и дипломати­ческая часть... Словом, он настоятельно звал меня, ат­тестуя Иоффе, которого я не знал, с самой лучшей сто­роны и уверяя меня, что я с ним хорошо сойдусь.

Я принял предложение и в начал июля 1918 года выехал в Берлин.

 

{47}

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

Моя служба в Германии

 

I

 

Итак, в начале июля 1918 года поздно вечером я приехал в Берлин. В последний раз я был в Германии и в Берлине в 19и4 году, уехав всего за неделю до объявления войны. И вот теперь, попав в Германию уже в эпоху войны, я не мог не обратить внимания на то, как в ней поблекли и изменились люди, насколько они имели вид изголодавшихся... Поразило меня и то, что в отеле, где я остановился, в комнате было вывешено печатное объявление, что администрация просит не выстав­лять обувь и одежду для чистки в коридор, в противном случае слагает с себя всякую ответственность за пропажу... На улицах царила грязь, валялись бумаж­ки, всякий мусор...

На утро я поехал в посольство, на Унтерденлинден, 7. Меня встретила маленькая некрасивая брюнетка лет восемнадцати-девятнадцати, в белом платье.

— А, товарищ Соломон, — приветствовала она меня. — Очень приятно познакомиться... Мы с нетерпением ждем вас... Товарищ Красин много говорил о вас...

{48}— Здравствуйте, товарищ, — ответил я. — С кем имею удовольствие говорить?

— Я личный секретарь товарища посла, Мария Ми­хайловна Гиршфельд, — отрекомендовалась она, значи­тельно подчеркнув название своей должности. — Это я вам писала по поручение товарища Иоффе приглашение принять пост первого секретаря.

— Очень приятно, — ответил я. — Мне хотелось бы повидаться с товарищем Иоффе.

 

— А, пройдемте в столовую. Товарищ Иоффе там... мы только что пьем кофе, — и она повела меня наверх.

— Вот, Адольф Абрамович, — развязно обрати­лась она к сидевшему у конца стола господину, — я вам привела нашего первого секретаря, Георгия Александро­вича Соломона... Знакомьтесь пожалуйста... Садитесь, не хотите ли кофе? Хотя в Берлине на счет провизии и очень скудно, но нам выдают и сливки... Можно вам налить чашку? — тараторила она, точно стремясь поскорее выложить что то спешное.

От кофе я отказался, сказав, что пил в отеле. Присел за стол, и мы начали обмениваться с Иоффе обычными словами приветствия.

(ldn-knigi, дополнение, источник - http://hronos.km.ru/

Иоффе Адольф Абрамович (1883-1927) - видный советский дипломат.

В социал-демократическом движении принимал участие с конца 90-х годов. На VI съезде РСДРП(б) вместе с межрайонцами был принят в партию большевиков и избран в ЦК. В Октябрьские дни 1917 г.- член Петроградского Военно-революционного комитета. Во время брестских переговоров входил в состав советской мирной делегации.

С апреля по ноябрь 1918 г. - полпред РСФСР в Берлине. В последующие годы также на дипломатической работе. В 1925-1927 гр. примыкал к троцкистской оппозиции.

Использованы материалы из кн.: Ф.Ф. Раскольников «На боевых постах». М. 1964.

Иоффе Адольф Абрамович (10.10.1883, Симферополь - 17.11.1927, Москва), партийный деятель, дипломат. Сын богатого купца. В конце 1890-х гг. примкнул к социал-демократам. В 1903 вступил в РСДРП, меньшевик. Вел партработу в Баку, Москве. В 1905 участвовал в восстании в Крыму. Неоднократно арестовывался. В 1917 издавал вместе с Л.Д. Троцким газету "Вперед" (Петроград) В авг. 1917 в числе "межрайонцев" принят в РСДРП(б). В 1917 член Петроградского совета. Во время Октябрьского переворота член Петроградского военно-революционного комитета. В 1917-19 кандидат в члены ЦК РКП(б). В нояб. 1917 -янв. 1918 пред., а затем член и консультант советской делегации на переговорах о мире в Брест-Литовске.

Поддерживал предложение Л.Д. Троцкого - "ни мира, ни войны". С апр. 1918 полпред в Берлине. Заключил "добавочный протокол" в Брест-Литовскому трактату. Активно участвовал в подготовке коммунистического восстания в Германии и 6.11.1918 вместе со всем полпредством выслан из страны.

В 1919-20 член Совета обороны, нарком государственного контроля Украины. В 1920 возглавлял советские делегации на переговорах с Эстонией, Латвией и Литвой. Подписал со всеми тремя странами мирные договоры. В 1921 пред. советской делегации на переговорах с Польшей. После заключения советско-польского мира в 1921 назначен зам. пред. туркестанской комиссии ВЦИК и СНК РСФСР. В 1922 входил в состав советской делегации на Генуэзской конференции. В 1922-24 полпред в Китае, председатель делегации на переговорах с Японией в Чан-чуне. Переговоры еще не были закончены, когда Иоффе, тяжело заболев, отбыл в Москву. В 1924 направлен в составе советской делегации в Великобританию. В 1924-25 полпред в Австрия- В 1925 примкнул к "Новой оппозиции" и стал одним из ее руководителей, убежденный сторонник Троцкого.

Покончил жизнь самоубийством после того, как стало ясно поражение троцкистов. В предсмертном письме Троцкому писал о своей обиде на ЦК, которое отказало ему в денежных средствах для лечения за границей. "Я не сомневаюсь, что моя смерть является протестом борца, убежденного в правильности пути, который избрали Вы, Лев Давидович". Выступление Троцкого на похоронах Иоффе - последнее публичное выступление Троцкого в СССР.

Использованы материалы из кн.: Залесский К.А. «Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь». Москва, Вече, 2000

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

В революции 1917 года

Иоффе Адольф Абрамович (10 октября 1883, Симферополь - 17 ноября 1927, Москва). Из семьи купца. Окончив гимназию, в 1903-1904 учился на мед. ф-те Берлинского ун-та, в 1906-1907 на юрид. ф-те Цюрихского ун-та. Чл. РСДРП с кон. 90-х гг. 19 в.: примыкал к меньшевикам. Участник Рев-ции 1905-07 (Севастополь, Одесса). Находясь в эмиграции, был в 1906-07 чл. Загран. бюро ЦК РСДРП. В 1908-12 вместе с Л.Д. Троцким и М.И. Скобелевым издавал газ. "Правда" (Вена). В России неоднократно подвергался арестам, ссылкам.

После Февр. рев-ции 1917, приехав из сиб. ссылки в Петроград, вошёл в группу "межрайонцев" совм. с Л.Д. Троцким издавал ж. "Вперёд. На 6-м съезде РСДРП(б) (26 июля - 3 авг.) в числе "межрайонцев" принят в большевист. партию; чл. мандатной и редакц. комиссий съезда, канд. в чл. ЦК. На заседании ЦК 5 августа избран в узкий состав ЦК РСДРП(б), 6 августа - в состав Секретариата ЦК. 20 августа введён ЦК в редколлегию газ. "Пролетарии" (одно из назв. "Правды"); избран гласным петрогр. Гор. думы (чл. больничной комиссии). Чл. Петрогр. Совета РСД. 6 сент. делегирован думой для участия в Демокр. совещании (14-22 сент.). Как представитель большевиков участвовал в работе Предпарламента (7 окт. совм. с др. большевиками вышел из него). 20 сент. введён в муниципальную комиссию ЦК РСДРП(б) и в редколлегию ж. "Город и Земство". С 25 сент. член исполкома Петрогр. Совета РСД от рабочей секции.

В дни Окт. вооруж. восст. член Петрогр. ВРК. Дел. 2-го Всерос. съезда Советов РСД, избран чл. ВЦИК. 3 нояб, подписал ультиматум большинства членов ЦК РСДРП(б) меньшинству по поводу формирования "однородного соц. пр-ва" Член Учред. Собр. (от Пскова). С 20 нояб. (до янв. 1918) пред. сов. делегации на переговорах о мире с Германией в Брест-Литовске; 2 дек. в числе других подписал перемирие с Германией и её союзниками. По вопросу о заключении мира с Германией стоял на позициях Троцкого - "ни мира, ни войны".

На заседании ЦК РСДРП(б) 18 февр. 1918 заявил: "Я вчера думал, что немцы наступать не будут; раз они наступают, то это полная победа империализма и милитаристич. партий... Мне казалось бы обязательным подписание мира только в том случае, если бы наши войска бежали в панике, ...если бы народ требовал от нас мира. Пока этого нет, мы по-прежнему должны бить на мировую рев-цию" ["Протоколы ЦК РСДРП(б)", с. 2011 Поддерживая позицию "левых коммунистов" по отношению к заключению мира, 22 февр. совм. с Ф.Э. Дзержинским и Н.Н. Крестинским не присоединился к заявлению "левых" о развёртывании широкой агитации против линии ЦК, т.к. это "может повести к расколу партии" (там же, с. 210). 23 февр. совм. с Дзержинским и Крестинским подал в ЦК партии заявление о том, что возможный раскол партии опаснее для рев-ции, чем договор с Германией: "... не будучи в состоянии голосовать за мир. мы воздерживаемся от голосования по этому вопросу" (там же, с. 216). 24 (ревр. подал в ЦК заявление, что, являясь противником заключения мира, отказывается от участия в работе сов. делегации, "но ввиду категорического постановления ЦК, считающего обязательным моё участие в мирной делегации, ...вынужден в интересах сохранения возможного единства партии подчиниться этому решению и еду в Брест-Литовск лишь как консультант, не несущий никакой политической ответственности" (там же, с. 227). Дел. 7-го съезда РКП(б) (6-8 марта); на заседании съезда 8 марта Крестинский от своего имени и имени Иоффе внёс резолюцию: съезд полагает, что "...тактика неподписания мира в Бресте 10 февраля этого года была правильной тактикой, т.к. она наглядно показала, даже самым отсталым отрядам международного пролетариата, полную независимость рабоче-крестьянского правительства России от германского империализма и разбойничий характер последнего" ("7-й Экстренный съезд РКП(б). Март 1918". Стенографич. отчёт, М., 1962, С. 128, 136]: резолюция была отвергнута съездом; избран канд. в чл. ЦК.

В марте - апр. чл. Петрогр. бюро ЦК РКП(б). В апр- дек. полпред РСФСР в Германии, затем на др. гос. и парт. работе. Будучи смертельно больным, покончил жизнь самоубийством. .

Использованы материалы статьи Б.Я. Хазанова в кн.: Политические деятели России 1917. биографический словарь. Москва, 1993.)

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Иоффе представлял собою человека средних лет невысокого роста, с очень интеллигентным выражением лица резко семитического типа. Курчавая, довольно длин­ная борода обрамляла его лицо с большими, красивыми глазами, в которых светились и ум, и хитрость, и доб­рота. Он радушно приветствовал меня и тут же добавил:

— Вы, наверное, хотите поскорее повидать Леонида Борисовича Красина... Он вас ждет с большим нетерпением. Мы сейчас его позовем... Марья Михай­ловна, — обратился он к своей секретарше, — будьте {49}добры, попросите Леонида Борисовича. Скажите ему, что Георгий Александрович здесь.

Она вскочила, было, чтобы идти, но затем, по-види­мому, передумала, нажала кнопку электрического звонка и сказала:

— Я пошлю за ним лучше Таню...

 

В столовую вошла молодая девушка, которую Марья Михайловна мне представила:

— Позвольте вам представить... Это горничная то­варища посла, товарищ Таня.

Мы обменялись с товарищем Таней рукопожатиями, и Марья Михайловна попросила ее пригласить Красина, который, оказалось, жил здесь же в посольстве.

Пришел Красин.

— Леонид Борисович, не выпьете ли вы с нами кофе со сливками, и настоящого кофе, а не эрзац? — кинулась к нему Марьи Михайловна.

Красин отказался, сказав, что он уже напился кофе в общей столовой. Мы стали говорить о делах посольства. И Красин и Иоффе напирали на то, что ждут от меня приведения в порядок дел, находившихся в хаотическом состоянии и указывали на разные частности. Марья Михайловна, сидевшая с нами, все время вмешивалась в разговор, перебивая всех без всякого стеснения и вставляя свои указания, часто весьма нелепые, к которым Иоффе относился с какой то отеческой сни­сходительностью. На это маленькое совещание был приглашен и мой старый товарищ, Вячеслав Рудольфович Меньжинский, ныне начальник Г.П.У, который тоже жил в посольстве и состоял в Берлине, генеральным консулом.

— Ты, Георгий Александрович, — говорил Кра­син, — обрати внимание на систему денежной {50}отчетности, бухгалтерию, а также на делопроизводство... Сейчас здесь сам чорт ногу сломит. Когда нужна какая-нибудь бумага, ее ищут все девицы посольства и в конце концов не находят.

— Да, — поддакивал Иоффе, — наш бюрократи­ческий аппарат действительно сильно прихрамывает.

— Да как же ему не хромать, — перебил Красин, — ведь публика у нас все неопытная... Конечно, все они xopoшие товарищи, но дела не знают. А потому путаница у них царит жестокая.

В конце концов, из этой беседы для меня стало ясно, что штат посольства весьма многочислен, но состоит из людей, совершенно незнакомых с делом. И вот Иоффе, обратившись ко мне, сказал:

— Я вас очень прошу, Георгий Александрович, привести все в порядок, указать, как и что должно делать...

— А не столкнусь ли я с уязвленными самолюбиями? — спросил я. — Не пошли бы в результате моих реформ всяческого рода дрязги?

И Иоффе, и Красин, и Меньжинский стали уверять меня, что с этим мне нечего считаться. Все обещали свое содействие. В частности, Иоффе заметил, что сам, плохо зная бюрократический аппарат, дает мне «карт бланш» делать и вводить все, что я найду нужным.

— Да, мы даем вам «карт бланш», — развязно и с комической важностью, подтвердила и Марья Михайловна. Затем мы все вместе отправились вниз в помещение, где находились канцелярии, и Иоффе и неизбежная, по-видимому, Марья Михайловна знакомили меня со служащими. Здесь же были представлены мне 2-ой и 3-ий секретари посольства, товарищи Якубович и Лоренц (ныне полпред в Риге). Особенно долго мы оставались {51}в помещении кассы, разговаривая с кассиром, товарищем Caйрио.

Товарищ Сайрио заслуживает того, чтобы посвя­тить ему несколько строк, так как в нем есть мно­го типичного. Маленького роста, неуклюже сложенный, к тому же еще и хромой, латыш, с совершенно неинтеллигентным выражением лица, полным упрямства и ту­пости, он производил крайне неприятное, вернее, тя­желое впечатление. Несколько вопросов, заданных ему о порядке ведения им кассы, показали мне, что человек этот не имеет ни малейшего представления о том, что такое кассир какого бы то ни было общественного или казенного учреждения. Правда, это был безусловно чест­ный человек (говорю это на основании уже дальнейшего знакомства с ним), но совершенно не понимавший и, по тупости своей, так и не смогший понять своих общественных обязанностей и считавший, что, раз он не ворует, то никто не должен и не имеет права его контролировать.

Он сразу же заявил мне, что касса у него в полном порядке, все суммы, которые должны быть на лицо, находятся в целости. Когда же я задал ему вопрос относительно того, как он сам себя учитывает и проверяет, он сразу обиделся, наговорил мне кучу грубостей, сказав, что он старый партийный работник, что вся партия его знает, что он всегда находился в партии на лучшем счету, пользовался полным доверием и т. под. В заключение же, на какое то замечание Красина о порядке ведения кассы, он грубо заметил:

— Я никому не позволю вмешиваться в дела кас­сы и никого не подпущу к ней... никому не позволю рыть­ся в ней, будь это хоть рассекретарь... у меня всегда при мне револьвер...

{52}— Позвольте, товарищ Caйpиo, — вмешался Иоффе, — и меня вы тоже не подпустите к кассе, если бы я нашел нужным произвести в ней ревизию?

— Вы... э... э..., — стал он заикаться и путаться, — вы мой начальник... вы... другое дело...

— Великолепно! Ну, а если я делегирую свои права товарищу Соломону...

Он свирепо взглянул на меня и заявил:

— Этого я не позволю... никаких делегатов здесь нет!..

Человек, видимо, не понимал, что значить понятие «делегировать права»... И Иоффе принялся ему педан­тично выяснять и доказывать. Задача была неблагодарная. Мы просто все упарились. Товарищ Сайрио стоял твердо на своем и упрямо твердил одно и то же: «ни­кого не подпущу к кассе»...

Тогда присутствовавший при этой сцене Якубович, второй секретарь, заметил ему:

— А как же, товарищ Сайрио, когда вы несколько дней тому назад заболели, вы пришли ко мне, и сами от­дали мне ключи от кассы, чтобы я за вас, в случае надобности, выдавал деньги.

— А, это потому, что я вам верю...

— Значит, — снова вмешался я, — меня вы не под­пустите к кассе, потому что вы мне не врите. А по лич­ному доверию вы позволяете себе передавать кассу другим товарищам...

— Да, касса доверена мне... я вас не знаю... и не подпущу...

Снова вмешался Иоффе, за ним Красин, Меньжинский, и стали ему доказывать его тупое заблуждение. Но ничего не помогало.

— Ну, — сказал Красин, — мы так, {53}видно ни до чего путного не договоримся. Предоставим это педагогическому воздействию Георгия Александрови­ча... Со временем он ему докажет и переубедит.

— Да, но мне надо еще выяснить, — сказал я, — как товарищ Сайрио выдает и получает суммы? По ордерам бухгалтерии, или как?

— Я? — взвизгнул он, точно ему сказали нечто ужасное. — Нет, когда я выдаю или получаю деньги, я потом велю бухгалтерше, отметить в книге, что столь­ко то я выдал или получил... А так ей нет никакого дела, касса моя!... — и он даже ударил себя в грудь кулаком.

Пришлось временно оставить товарища Сайрио в покое. Мы бились с ним не менее часа, и так и не могли его переубедить. Мы пошли дальше.

— Ну, и тип, — сказал Красин, обращаясь ко мне. — Придется тебе, брат, помучиться с ним.

— Нет, ничего, — умиротворяюще заметил Иоффе, — я побеседую с ним и уломаю его. Мы с ним друзья и я надеюсь выяснить ему, чего мы от него желаем.

Надо отметить, что не мене спутанное представле­ние о своих обязанностях имела и дама, занимавшая место бухгалтера. Краткого объяснения с ней было до­статочно, чтобы убедиться, что и тут мне предстоит продолжительное педагогическое воздействие.

Затем мы пошли в помещение генерального кон­сульства, где Меньжинский представил мне своих сотрудников. Из них я упомяну о Г. А. Воронове, вице-консуле, и товарище Ландау, секретаре консульства, так как оба они будут играть некоторую роль в моих воспоминаниях.

Далее мне были представлены многочисленные {54}сотрудники бюро печати, во главе которого стоял очень юный товарищ Розенберг, имевший под своим началом человек двадцать сотрудников, главным образом, немецких товарищей, спартаковцев. Это бюро пе­чати было занято тем, что составляло информационные листки, в которых приводилось все, что было нового в русской и заграничной жизни...

Словом, в этот свой визит я осмотрел все помещение посольства, вплоть до жилых комнат и общей столовой сотрудников, в которой они все за незначи­тельную плату получали утренний кофе, обед и ужин.

Мы снова, обмениваясь впечатлениями, вернулись в столовую Иоффе. Здесь Иоффе предложил мне принять участие в переговорах, ведшихся с немцами о компенсационной сумме, которая должна была быть выплачена им Россией в согласии с брестским договором. С нашей стороны в этих переговорах участвовали Красин, Меньжинский, Ларин и Сокольников. Переговоры велись к этому времени уже недели три. Поэтому я, под предлогом, что мне предстоит большая и срочная рабо­та по приведению в порядок дел посольства, что долж­но было потребовать массу времени, тем более, что тут же Иоффе предложил мне принять на себя и обязанности управляющего делами и хозяйственной частью, — просил меня освободить пока от этого дела, с которым я не был знаком и ознакомление с которым потребовало бы не мало времени... Главное же было то, что я не сочувствовал этому делу...

Тут же в этот визит мне было указано помещение для меня с женой. Мне пришлось удовлетворить­ся комнатами в третьем этаже, заднего флигеля, так как все лучшие помещения были разобраны ранее приехавшими товарищами, я же ни за что не хотел своей {55}особой вносить необходимость перемещений, переселений и пр.

Скажу кстати, что, как это выяснилось уже окон­чательно впоследствии, заселение дома посольства проис­ходило в полном беспорядке или, вернее, как бы в порядке нашествия. Каждый занимал помещение, кото­рое ему нравилось, втаскивая в него наперебой отнимаемую друг у друга мебель, путая всякие стили и эпохи, разрознивая целые гарнитуры художественных ансамб­лей... Как известно, русское посольство на Унтерденлинден представляет собою дворец, принадлежавший не­когда, если не ошибаюсь, курфюрсту, и проданный им России. Дом был наполнен редкой чисто музейной мебелью, драгоценными коврами, историческими гобеленами, картинами мастеров... И все это растаскивалось охочими товарищами по своим комнатам. Об истинной ценности этих предметов они не имели никакого представления, и обращение с ними, с этими сокровищами, представлявшими собою достояние русского народа, было самое варварское. Для примера упомяну, что при первом же обходе я в помещении одного семейного товарища (увы, глубоко интеллигентного) увидал комод редкой кра­соты, выдержанного стиля «булль», из красного дерева с художественной инкрустацией. И весь верх его был исцарапан. Оказалось, как мне сказала жена сотрудни­ка, которому было отведено это помещение, она употреб­ляла этот комод в качестве кухонного стола! И на этой же полированной доске комода на видном месте чернело безобразное пятно в форме утюга, выжженное ими.. Редкие, высокой ценности ковры резались и делились на части для подгонки их под потребности помещения то­го или иного жильца...

Таковы были мои первые беглые впечатления от посольства и его обитателей.

{56}— Ну, что ты хочешь от «товарищей», — говорил мне Красин в тот же день, когда мы остались с ним вдвоем и могли без свидетелей обменяться впечатлениями. — Что им гобелены, что им музейные комоды «булль»?!.. Им это нипочем, как нипочем и сама Россия...

— Но, знаешь ли, больно глядеть, — отвечал я.

— Конечно, что говорить, — соглашался Красин. — Только на этом не стоит останавливаться и крушить голову... Все это преходяще... Ничего не поделаешь — революция, война... Надо принимать вещи таковыми, ка­ковы они есть... Будем со всем этим бороться...

В этот же первый день я со скорбным чувством возвратился к себе в отель. На душе было как то смутно. Я видел, что предстоит тяжелая борьба со всеми этими Caйрио, ничего не знающими, ничего не понимающими, которые торопились уже использовать свое по­ложение для устройства самих себя, сообразно своему представление о комфорте папуаса.

 

II

 

Таким образом, началась моя служба в Берлине в советском посольстве.

С первого же дня моего прибытия в Берлин я вступил в дела, а через несколько дней переехал и здание посольства. В нижнем этаже посольства мне был отведен громадный роскошный кабинет с окнами на Унтерденлинден. Потом я узнал, что до меня этот кабинет занимали Якубович и Лоренц и что они были очень недовольны распоряжением Иоффе уступить мне его и вор­чали, перебираясь в другое помещение. Отмечу тут же, {57}чтобы уже не возвращаться к этому, что оба эти товари­ща очень неохотно мне подчинились, всячески уклоняясь от исполнения моих поручений и просьб и всегда стара­ясь найти этому какие-нибудь неотложные причины, то один из них или оба должны идти к прямому проводу для переговоров с Москвой, то у того или другого имеется срочное поручение от Иоффе или «личного секрета­ря посла»...

Оба они были совершенно незнакомы с рутиной ведения дел, учиться ничему не желали, предпочитая бол­таться около прямого провода или бегать по разным малозначущим делам в министерство иностранных дел. Так что для меня сразу стало ясным, что на них мне не приходится много рассчитывать.

Как я отметил в первой главе, мое первоначаль­ное ознакомление с состоянием дел посольства произве­ло на меня весьма неблагоприятное впечатление. Всюду ца­рила анархия, которая все резче и резче выступала на вид по мере того, как я входил в дела. Отнюдь не желая вдаваться во все мелочи канцелярского быта, я все-таки должен остановиться на этом моменте, так как, по сущности, это явление было и остается до сих пор типичным для советского строя и объясняет, почему по­всюду во всех советских учреждениях и в Poccии и заграницей мы встречаем крайне разбухшие, совершенно несоответствующие истиной потребности, бюрократические аппараты: массы служащих, которые бестолково, не зная дела, суетятся и что то работают, что то путают, к ним в помощь для распутывания назначаются другие, которые тоже путают, и так до бесконечности...

Как оно и понятно, начав подробное ознакомление с делами, я прежде всего старался выяснить, что представляет собою касса, какие там, в конце концов, {58}имеются порядки, вернее, беспорядки. На другой же день после моего первого посещения посольства я обратился к Иоффе с полушутливым вопросом, могу ли я, забыв о револьвере, о котором напомнил товарищ Сайрио, выяснить положение кассы и дать ему надлежащие указания.




Читайте также:
Почему человек чувствует себя несчастным?: Для начала определим, что такое несчастье. Несчастьем мы будем считать психологическое состояние...
Как построить свою речь (словесное оформление): При подготовке публичного выступления перед оратором возникает вопрос, как лучше словесно оформить свою...
Модели организации как закрытой, открытой, частично открытой системы: Закрытая система имеет жесткие фиксированные границы, ее действия относительно независимы...
Почему люди поддаются рекламе?: Только не надо искать ответы в качестве или количестве рекламы...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (311)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.038 сек.)
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7