Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


Из протокола 271 заседания СНК 9 страница




Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

И потянулись долгие дни сидения у моря. Я почти ежедневно видался с моим покровителем, министром финансов, фамилию которого я совершенно забыл, пом­ню лишь, что его звали Михаилом Васильевичем. Мы часто беседовали с ним. Он в свою очередь беседовал с другими членами правительства о нашей {151}дальнейшей судьбе, но никак не мог заручиться достаточными гарантиями нашей безопасности в пути.

— Конечно, — говорил он, — я могу хоть сейчас получить для вас открытый лист для вашего беспрепятственного проезда по стране, но у меня нет ни малейшей уверенности в том, что какой-нибудь шалый поручик не велит приставить вас к стенке и расстрелять... ведь вы сами видите, какая бестолочь творит­ся у нас!

Наша молодая страна переживает понятный кризис, дисциплины нет, каждый делает, что ему угод­но... Оккупация, да и война с Советской Россией... Мы еще слабы, надо подождать...

Сидение в Ковно было тяжелым, да и не безопасным. Ко всякого рода лишениям прибавлялись еще и не­приятности, исходившие от властей. К нам по ночам несколько раз являлись в гостиницу, где мы жили, как в концентрационном лагере, какие то военные вла­сти, производили обыски, допросы, проверяли докумен­ты. Подозрительно осматривали все, обнаруживая свое полное невежество. Так, помню, однажды при таком посещении начальник отряда, какой то поручик, обра­тился ко мне с вопросом:



— Вы говорите, что оружия у вас нет, а это что такое?

Он с торжеством держал в руках термос. Последовали долгие объяснения с демонстрацией... Вот при этих то посещениях нас и выручала охранная кар­точка министра финансов.

Однажды, в одно из моих посещений министра, он обратился ко мне:

— Георгий Александрович, могу я с вами пого­ворить об одном весьма конспиративном вопросе? {152}Согласитесь ли вы взять на себя одно весьма важное пору­чение?..

— Конечно, Михаил Васильевич, — ответил я, — если оно не идет вразрез с интересами России.

— О, нисколько, — отвечал он, — даже наоборот, оно столько же в интересах России, сколько и в наших... Дело в том, что литовское правительство жаждет скорее покончить с войной, которую мы ведем с Россией. Не буду вдаваться в подробности... Мы и хотели бы, пользуясь вашим пребыванием здесь, озна­комить вас с теми условиями, на которых мы могли бы заключить с Россией мир. Но повторяю еще раз, дело это строго конфиденциально. И мы хотели бы, чтобы, кроме вас, никто не был бы посвящен в него, т. е., чтобы наше мирное предложение было передано вами не­посредственно Ленину...

Боже сохрани вмешивать в него Чичерина — тогда все дело провалится...

Я подтвердил ему мою готовность взять на себя это поручение, но прибавил, что считаю полезным посвя­тить в него и Красина, который, пользуясь известным влиянием на Ленина, может протолкнуть этот вопрос. Он согласился.

— Но имейте в виду, Георгий Александрович, --сказал он, — дело это настолько серьезно и конспи­ративно, что вы должны запомнить все наизусть, не брать с собой никаких записок, бумажек... Кто знает, что может случиться с вами дорогой?..

И вот в течение нескольких дней у нас происхо­дили с ним свидания, во время которых я заучивал наизусть все условия этого мирного предложения. Мы шту­дировали карту, он намечал пункты, определяющие предполагаемую литовским правительством границу... Наконец, я все твердо зазубрил. Но опасаясь, что в {153}случае моей смерти, поручение не дойдет по адресу, я заручился его согласием посвятить в дело и мою жену.

К концу третьей недели моего пребывания в Ковно, Михаил Васильевич сказал мне, что вопрос о моем переезде до русской границы улажен. Железнодо­рожный путь был испорчен и мы должны были ехать до границы на автомобиль. Но литовское правительство не имело возможности снабдить меня своим автомобилем и заручилось согласием германского оккупационного гу­бернатора (это был какой то лейтенант) предоставить мне с моими спутниками, конечно, за плату грузовик с двумя шоферами, который должен был доставить нас до пограничного пункта, местечка Утяны. ( ldn-knigi, на лит. - Utenai)

После многих неинтересных дорожных приключений, как порча грузовика, который пришлось оставить и взамен которого нам пришлось нанять пять подвод (с лошадьми), на которых мы сговорились с возчика­ми, с разрешения местных властей ехать вплоть до Двинска, после ночлега в поле и в грязных литовских избах, мы, наконец под вечер добрались до Утян, где мы должны были пересечь боевую линию.

Мы остановились у дома, где помещался штаб. Нам дали фельдфебеля, тот повел нас к избе, где мы должны были провести ночь. Это была, хотя и лучшая в этом пункте, но крайне грязная курная избенка, где мы и расположились прямо на полу... Вскоре к нам приехал комендант пункта. Это был бывший прапорщик русской службы, студент Петровско-Разумовской Академии. Он представился самым светским образом, поцеловал руку моей жены, извинился, что не может предоставить нам лучшего помещения и, сказав, что переехать через боевую линию мы сможем только завт­ра рано утром, так как всю ночь будет итти горячий {154}бой с русскими, сообщил, что приедет в семь часов утра, чтобы лично сопровождать нас.

На утро мы двинулись на наших крестьянских телегах к границе. Комендант картинно, видимо рису­ясь, верхом сопровождал нас. В каком то пункте он распростился с нами и передал нас какому то дру­гому офицеру, сказав ему несколько слов по-литовски. Наши возчики, все литовские крестьяне, потом сообщи­ли мне, что комендант передал ему распоряжение военного министра, что я очень важная персона и что министр приказывает, чтобы ни один волос не упал с моей головы и голов моих спутников.

Мы снова двинулись в путь. Снова остановка. Офицер подскакал к нам.

— Господин консул, — сказал он, обращаясь ко мне.

— Мы находимся вблизи боевой лиши. Мы долж­ны завязать вам и вашим спутникам глаза: начинают­ся наши укрепления, и вы не должны их видеть... что делать — закон войны...

На каждую из наших телег уселось по два сол­дата. Нам и возчикам завязали глаза и мы тронулись. Прощаясь с нами офицер, хотя и вежливо, но строго приказал нам отнюдь не пытаться снимать повязок и не стараться подглядывать, добавив, что при нарушении этого распоряжения сопровождающим нас солдатам приказано пустить в ход оружие и поступить с нами как со шпионами... Минут через десять нам разрешили снять повязки. Мы стояли у какого то глубокого лога, через который шла наша дорога. В самом низу дорога была перерыта глубокой канавой, по обеим сторонам которой были устроены заграждения из поваленных деревьев.

— Вам надо спуститься по этой дороге до самого {155}преграждения, — сказал старший, — а потом свернуть вправо и обогнуть холм по проселочной дороге, а там вы выедете на эту же самую дорогу, только по другую сторону преграждения. Только не забудьте сразу же под­нять белые флаги — неровен час, там, на холме за кустами pyccкие часовые... Ну, с Богом, счастливо! Воз­чики хорошо знают дорогу...

И вот, подняв белые флаги, мы стали спускаться к перегороженному месту дороги. Спуск был кру­той, телеги были очень нагружены, лошаденки слабые и он не могли удержаться на спуске... Вдруг с задней телеги, на которой сидели проф. Депп и девица, о кото­рой я выше упомянул, раздался неистовый крик. Ока­залось, что с телеги соскочило колесо и она лежала на боку. Я сидел на первой телеге. Остановив весь наш караван, я вместе с моим возницей бросился подни­мать старика Деппа и надевать колесо на ось... Очевидно, эта суматоха показалась подозрительной красноармейцам, наблюдавшим с холма под прикрытием кустов за границей, и по нас открыли огонь. Размахивая белыми флагами, мы торопились, под огнем своих же, привести телегу Деппа в порядок, усадить его и свер­нуть на проселочную дорогу, огибающую холм. Я и Коновалов спешились и с флагами в руках шли к русским позициям... Еще несколько шагов, и мы вышли на дорогу, уже на русской территории. Из кустов вы­скочили и окружили нас красноармейцы...

— Чего вы палили? — сразу же накинулся я на них, — не видите, что ли белых флагов... Хорошо, что не перебили нас...

— Так ведь как быть, — сконфуженно ответил мне красноармеец, к которому я обратился с упрека­ми, — видим спускаются какие то люди, пять телег, {156}одним словом, с белыми флагами. Ну, мы известно, ничего, не препятствуем. Да вдруг глядим, чтой-то они стали, и несколько человек побежало к задней телеге... Ну, думаем, это, однако, не спроста, смотри не морочат ли нас литовцы, не схоронили ли в задней телеге орудие... Ну, известно, война, как быть... мы и стали стрелять...

Мне резко бросился в глаза внешний вид красноармейцев: босые, лохматые, одетые в какую то рвань, не имевшую ничего общего с военной формой, изможденные, они производили впечатление каких то бродяг...

Мы были в советской России...

 

Конец первой части.

 

 

{159}

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

МОЯ СЛУЖБА В МОСКВЕ

 

Обстрелом, как врага, встретила меня родина. Не­вольно в сердце закопошились какие то тяжелые и смутные предчувствия...

Окружив меня и моих спутников, стояли обор­ванцы с винтовками, босые, в фуражках и шапках, ничем, кроме своего оружия, не напоминавшие солдат. Они как то виновато и смущенно переминались с ноги на ногу, не зная, как отнестись ко мне. Наконец, один из них обратился ко мне с просьбой:

— Не найдется ли у вас, товарищ, папироски, али табачку... смерть покурить охота...

Я дал им по папироске. Покурили. Они стали меня расспрашивать, кто я, как и что... Поговорили на эту тему.

— А что, господин консул, — спросил один из них, — вам неизвестно, сказывают, скоро фран­цузы и англичане придут нас ослобонить... в народ много бают, так вот, вы не слыхали ли чего там, заграницей?..

— От кого освобождать? — спросил я.

— Да, от кого же, как не от большевиков, — отвечал солдат.

{160}— Ну, полно вам, ребята, языки чесать, нечего зря в колокола звонить, — оборвал его один из красноармейцев, оказавшийся старшим. — Так это они невесть что болтают, — заметил он, обращаясь ко мне, — пустомели... А вот вам, товарищ консул, при­дется итти с нами к ротному... там вам все объяс­нять...

И мы направились куда то вдаль от боевой линии. Мы подошли к ряду изб, в одной из которых и помещалась канцелярия ротного командира. Я вошел в светлую горницу и увидал двух молодых людей в русских рубашках, занятых игрой в шахматы. Один из игравших был ротный командир, другой полу­ротный. Оба они были прапорщики запаса из студентов, призванных на войну. Они прямо накинулись на меня с массой вопросов: как и что делается заграни­цей? Пришлось делать целый доклад. Наконец, меня и моих спутников отправили в сопровождении конвоя в полковой штаб, находившийся далеко, в лесной чаще. Так, все на тех же телегах, переезжая из штаба в штаб, мы продвигались по пути к Двинску.

Грустная и тяжелая это была дорога. Мы ехали по разоренной стране. Всюду следы войны. Обгорелые ос­татки целых выжженных деревень. Кое-где встречались покинутые концентрационные лагери, напоминавшие клетки для диких зверей. Мы ехали, вернее, тащились по лесам и пустыням, поросшим травой, вдоль запущенных полей, и мы почти не встречали скота, — все, или почти все было реквизировано, перерезано... И всюду картины лишений, лишений без конца! С большим усилием и за безумные деньги мы раздобывали необходи­мую провизию. Но особенно меня поражало население тех местностей, по которым приходилось проезжать.

{161}Уныние и полная безнадежность царили повсюду, и люди даже не скрывали своего отчаяния, и в случайных беседах открыто жаловались на то, что большевики дове­ли их своими реквизициями и всей своей политикой до полного разорения, полной нищеты, — что они постепен­но перерезали весь скот... Сопровождавшие нас крас­ноармейцы лишь подтверждали слова крестьян и тоже грустно и безнадежно вздыхали. Никто не скрывал своей ненависти к новому режиму, и все ждали освобождения извне, от французов, англичан, немцев...

Переночевав еще в Ново-Александровске, мы на второй или третий день под вечер добрались, наконец, до Двинска. Остановились в грязной, запущенной гостинице, хозяйка которой не скрывала своего недоволь­ства, говоря, что большевики ее в конец разорили. По­ражало то, что никто не боялся говорить вслух о своей ненависти к большевикам и о своих "контрреволюционных" надеждах и вожделениях. Хозяйка нашей гостиницы, узнав, что мы приехали из Германии, с го­речью сказала мне:

— Ах, господин, господин, зачем же вы не ос­тались там?.. Вы сами полезли в петлю... Над нами ведь царит проклятие... Что мы будем делать!.. только Бог знает... Bсе помрем...

Я отправился в штаб начальника Двинского укрепленного района. Это был старый боевой генерал царской службы, человек очень почтенный и искренно служив­ший (он говорил об этом откровенно) не большеви­кам, а России, какова бы она ни была... Политкоммиссар Аскольдов в разговорах со мной отзывался восторжен­но об этом генерале и, насколько я мог судить, между ними обоими были самые теплые товарищеские отношения, основанные на объединявшей их обоих преданности {162}делу. Оба, и генерал и политкоммиссар, встретили ме­ня очень приветливо и тепло. Конечно и здесь я должен был, как это повторялось во всех штабах по пути моего следования, делать подробные сообщения о том, что творится заграницей. К ним почти не доходили известия извне...

Только из Двинска я мог послать в Москву те­леграмму Красину по адресу "Метрополь, комната № 505 ", сообщенному мне Аскольдовым. И уже через два часа мне в гостиницу был доставлен ответ за подписью Красина с указанием адреса, где я должен был остановиться, на

Б. Дмитриевке.

Поздно вечером ко мне в гостиницу явился комендант города Двинска. Это был препротивный моло­дой человек, партийный коммунист. Представившись мне, он тотчас же вызвал к себе хозяйку гостиницы и, не знаю уж почему, сразу же стал говорить с ней грубо, обращаясь к ней на "ты" и, к моему возмуще­нию, все время пересыпая свою речь словами "жиды, жи­довка".

— Ты у меня смотри, — начал он свою речь, — чтобы господину консулу не было оснований жаловаться!.. Ты всякие эти жидовские фигли-мигли оставь!.. Слышишь!..

— Слушаю, господин комендант... Будьте покой­ны, — я сделаю все, чтобы господин консул были до­вольны... Конечно, теперь трудно с провизией и вообще трудно, но все, что я могу, будет сделано...

— Нечего мне зубы заговаривать, знаю я тебя, жи­довская морда, знаю!.. И имей в виду, что господин консул и его спутники будут стоять у тебя в порядке реквизиции — никакой платы, понимаешь!..

— Слушаю, господин комендант...

Я не выдержал. Отозвав в другую комнату {163}ретивого коменданта, я заявил ему свой протест по по­воду манеры его обращения с этой почтенной женщи­ной и сказал, что я, конечно, буду платить, что я уже сговорился с ней о цене за комнаты и пр.

— Ха-ха-ха! — искренно расхохотался он. — Вы привыкли там заграницей, а здесь, у нас, не Европа. Все это сволочи, буржуи, контрреволюционеры, — с ними иначе нельзя, а то они к нам на шею сядут. Ведь это все наши враги и добром с ними ничего не сделаешь... Будьте покойны, товарищ, я знаю, что делаю...

— Все это хорошо, — ответил я, — только я вам заявляю, что не хочу принимать участия в тех оскорбительных выходках, которые вы себе позволяете и имейте в виду, что я за все буду платить...

— Ну, нет-с, этого я вас прошу не делать, вы подорвете мой престиж, ведь теперь война... А оскорбления!.. Ха-ха-ха! Вот уж это ей нипочем — раз вытереться... — и он, отмахнувшись от меня, как от назойливой мухи, возвратился в комнату, где мы ос­тавили хозяйку и снова накинулся на нее.

Как ни хлопотала несчастная "контрреволюционерка", стараясь угодить нам, доставая свое лучшее белье, готовя нам ужин, тем не менее мы могли провести у нее только одну ночь, которую мы все не спали, ведя отчаянную борьбу со вшами, покрывавшими и нас и наши вещи... Весь дом был наполнен этими парази­тами. На утро мы перебрались в другую гостиницу, от­носительно довольно чистую. С большим трудом я уговорил хозяйку покинутой гостиницы взять с меня плату, уверив ее всеми мерами, что не скажу об этом коменданту...

В Двинске нам пришлось задержаться на {164}несколько дней из-за железнодорожной разрухи: не было под­вижного состава.

И мы воспользовались этим временем, чтобы немного передохнуть после долгого и утомительного пути на простых крестьянских телегах по избитым, в конец испорченным дорогам. За это время мне пришлось познакомиться с поистине ужасной жизнью двинчан. Подвоза из разоренных реквизициями деревень не было. У крестьян отбиралось все; хлеб, скот, всякие овощи, словом вся провизия. Рын­ки пустовали, большинство лавок было закрыто. Всюду нищие. И по словам местных жителей нас ждал голод и в пути по железной дороге. С большими усилиями, не желая прибегать к помощи бравого комен­данта, мы запаслись, при содействии хозяев гостиницы, кое-какой провизией для пути по железной дороге.

Аскольдов и генерал снабдили меня всевозмож­ными пропусками, открытыми листами, удостоверениями к разным властям об оказании мне и моим спутникам всякого рода содействия к беспрепятственному следованию в Москву, о том, что мой и моих спутников багаж не подлежит таможенному досмотру, специальное удостоверение за массой подписей (Аскольдова, ге­нерала, коменданта, председателя местной ВЧК и пр.) на имя агентов и учреждений ВЧК, что наш багаж не под­лежит их ревизии и пр. пр. Все эти бумаги составили собою целый объемистый пакет. Уже одно только умо­помрачительное количество этих удостоверений и приказов к разного рода властям способно было вселить подозрение и сомнение в их целесообразности, — ведь у семи нянек дитя без глаза.

Наконец, мы выехали из Двинска. Нам отвели половину вагона третьего класса, которая была закреплена за мною путем специальных удостоверений к {165}военным, железнодорожным властям и учреждениям ВЧК. Но, как и следовало ожидать на первой же станции, где вагоны брались штурмом, к нам в отделение наби­лось народу, что ни пройти, ни пролезть. Но тут, без моего вмешательства, явился предупрежденный по теле­фону из Двинска начальник станции с агентами ВЧК, которые, несмотря на наши протесты (было просто стыд­но пользоваться исключительными условиями), грубо уда­лили почти всех пассажиров, лишь по моим настояниям оставив немногих, впрочем, ехавших до бли­жайшей остановки. И тут же, как я это понял вскоре, ко мне прикомандировали чекиста под видом красно­армейца, возвращающегося из командировки, попросив меня приютить его в "моем" отделении до Москвы. Он на всех остановках запирал наш вагон на ключ и никого не впускал в него... Не знал я и не думал тогда, что с этих пор я был обречен в дальнейшем всегда иметь около себя этого соглядатая: изменя­лись лишь лица, но ангел-хранитель всегда был со мною. Но об этом дальше. По временам я урывался от мо­его соглядатая и входил во второе отделение нашего вагона. Там сидели крестьяне и всякого рода люди, и мне приходилось слышать отрывки из их разговоров, полных нескрываемого озлобления против большевиков, жалоб на грабежи и насилия под видом реквизиций... Становилось душно от этих разговоров и жалоб и было больно и тяжело, точно я переживал тяжелый сон...

Несмотря на все удостоверения, наш путь по жел. дороге шел с перерывами. Так помню, это было уже в Смоленске, поезд остановился и я вошел в кон­тору начальника станции. Она была вся забита волнующимися и кричащими людьми. Среди них, точно в {166}истерике, вертелся начальник станции в изодранной одежде, в красной измятой и покрытой пятнами фуражке. Его осаждали разные лица.

Все это были представители разных ведомств, снабженные, как и я, тучами предписаний, удостоверений, приказов. Bсе они наперебой требовали от этого мученика в красной фуражке от­править их, тыча ему в глаза свои удостоверения, кри­ча и угрожая. Начальник станции, точно волк, травимый со всех сторон борзыми, сыпал ответы направо и налево.

— Я ничего не могу сделать, товарищи, — надры­ваясь кричал он в одну сторону, — нет подвиж­ного состава... Жалуйтесь, — отвечал он другому, — что хотите делайте со мною, хоть расстреляйте, не могу: нет подвижного состава, нет тяги... только завтра, если прибудет состав, я могу отправить поезд... Хорошо, — говорил он третьему, — увольняйте, мне и так больше невмоготу...

А осаждавшие его кричали, жестикулировали, ру­гались площадными словами, дергали его каждый в свою сторону, требуя, чтобы он слушал... Мне тоже нужно было справиться о времени дальнейшего следования. Но я не решился в свою очередь терзать этого страсто­терпца и ушел. От кого то я узнал, что поезд на Москву предполагается на другой день. Мы выгрузили наш багаж, перетащили его в находившийся около вокзала какой то полуразрушенный домишко, где один из носильщиков устроил нас на ночлег. Все мы поместились в одной проплеванной и загаженной комнате, почти без мебели.

Бродя в ожидании поезда по Смоленску, я видел и слышал то же, что и в пути: пустые рынки, заколоченные лавки, сумрачные лица, исхудалые и истощенные {167}и озлобленные жалобы и проклятья. Все, кого я встречал в Смоленске и с кем говорил, были полны нескры­ваемой ненависти к большевикам. Так, хозяйка хи­бары, где мы нашли приют, узнав, что я "своей охотой" возвращаюсь в советскую Россию, начала охать и ахать и рассыпалась в жалобах на насилия...

— Вот у меня есть племянник, Мишей зовут. А вот уже четвертый месяц, как его чекисты арестова­ли и увезли в Москву и с тех пор ни слуху, ни духу...

Писала я ему, а ответа нет, справлялась о нем и тоже ничего не добилась — точно в воду канул... А и аре­стовали то его тоже зря. У него был товарищ, дружили они еще по школе. Ну, товарищ этот был известно еврей. Вот как то раз — а было это четыре месяца назад — они и поспорили о чем то друг с другом... люди молодые, ну, известно, долго ли поспорить. Ну толь­ко Миша и обругай его в споре то "жидом", а тот его "кацапом"... А звать его Гершкой. И вот этот Гершко побежал в милицию жаловаться, а оттуда его по­слали в Чеку, вот и пришли чекисты и забрали моего Мишу — ты, говорят, черносотенец, не имеешь ты полного права выражаться... Ну, а Миша говорит, "да он обругал меня "кацапом"... Они не стали его слу­шать да отослали в Москву. Теперь и сам этот Герш­ко плачет по Мише, "что, мол, я со зла наделал, погубил лучшего моего друга..." Ходил он сам в Че­ку, просил ослобонить Мишу, а ему ответили, что так этого дела оставить нельзя, потому что тут "контрреволюция"... Уж Гершко и прошения посылал в Москву и все ни почем, а Миша мой сидит да сидит, коли жив еще...

Мы добрались, наконец до Москвы. Это было 6-го июля 1919 г. Нашлись какие то носильщики, которые, {168}выгрузив наш обильный багаж, повезли его на руч­ной платформе-тележке к выходу. Я сопровождал его. Вдруг несколько человек в кожаных куртках гроз­но остановили носильщиков.

— Стой! — властно крикнул один из них. — Откуда этот багаж, чей?..

Носильщики остановились. "Это чекисты" — быстро шепнул мне один из них. Я подошел к старшему и назвав себя, дал ему все указания.

— Ага, — ответил он, — так... ну так тем более багаж должен быть осмотрен нами...

— Нет, товарищ, — твердо и решительно возразил я, — мой багаж вашему осмотру не подлежит...

— Не говорите глупостей, гражданин, мы знаем, что делаем, вы нам не указ... Предъявите ваши доку­менты и идем с нами...

— Никуда я с вами не пойду и производить обыск в моем багаже не позволю... Вот мои документы, — сказал я, вытащив из кармана мои удостоверения. — Я вам не позволю рыться в моих вещах, я везу с собой массу важных документов, которые не имею права никому показывать: я еду из Германии, я бывший советский консул... Я сейчас позвоню Чичерину, Кра­сину...

Чекисты в это время успели рассмотреть мои до­кументы и после некоторых препирательств и ругани (настоящей ругани), с озлоблением, точно звери, у которых вырвали из зубов добычу, пропустили меня и моих спутников.

А кругом стояли стон и плач. Чекисты набрасы­вались на пассажиров, отбирали у них котомки, мешочки, чемоданы с провизией и реквизировали эти про­дукты. Напомню читателю, что в Москве в это время {169}уже начинался лютый голод, а покупать и продавать что-нибудь было строго воспрещено, под страхом тя­желой кары... Всё должны были довольствоваться опре­деленными выдачами по карточкам, по которым почти ничего не выдавалось. Среди молящих и плакавших на вокзале, мне врезалась в память одна молодая жен­щина, хотя и одетая почти в лохмотья, но сохранившая облик интеллигентного человека. У нее отобрали мешок с какой то провизией.

— Не отнимайте у меня, прошу вас, — молила она чекиста, вырвавшего у нее из рук ее мешок.

— Я привезла это моим детям... они голодают... Госпо­ди, я насилу раздобыла, за большие деньги... продала теп­лое пальто... не отнимайте, не отнимайте...

И она побежала за быстро шедшими чекистами, плача и моля...

— Знаем мы вас, буржуев, — говорил ей в ответ чекист, грубо отталкивая ее. — Спекулянты проклятые, небось на Сухаревку потащишь... А вот за то, что ты пальто продала, следовало бы тебя препро­водить к нам...

Испуганная женщина моментально умолкла и быстро скрылась в толпе, оставив в руках чекиста добычу...

Я стиснул зубы, с трудом удержав себя, чтобы не вмешаться... Что я мог сделать...

Оставив моих спутников, я вышел с вокзала искать извозчиков. Их не было. Растерянный стоял я, не зная, что делать, когда из подъехавшего автомо­биля выскочил и бросился ко мне Красин, предупреж­денный мною телеграммой из Смоленска...

{170}

 

XI

 

Красин предоставил мне свой автомобиль, и мы перебрались с вокзала на Б. Дмитровку (кажется № 26), в дом, который по реквизиции был предоставлен комиссариату иностранных дел.

Это был прекрасный барский особняк, роскошно и со вкусом меблированный. Но поселившиеся здесь товарищи успели загрязнить его и вообще привести его в невозможный вид. Оставшаяся при доме прислуга его прежних владельцев все время негодовала и жаловалась мне на то, что новые жильцы обратили его в "свинюшник".

Я, согласно уговору, поехал в "Метрополь" к Красину, с которым мы после долгой разлуки и пробеседовали чуть не весь остаток дня. Сперва я, конечно, рассказал ему о моих злоключениях, пережитых в Берлине, Гамбурге, об аресте и пр. И вот тут то от него я и узнал, что Чичериным своевременно были полу­чены все мои радиотелеграммы, посланные из Гамбурга, что даже сам Ленин одобрил меня и мой образ действий. Неполучение же ответа ни на одну из моих телеграмм Красин объяснял тем, что и Чичерин, относившийся ко мне, под влиянием Воровского весьма от­рицательно, и Литвинов, по свойственной его характеру завистливости, решили "подставить ножку" и оставить ме­ня выпутываться как угодно, из моего затруднительного положения.

Затем Красин сообщил мне, что, узнав из телеграммы германского мин. ин. дел о нашем аресте в качестве заложников, он требовал от Чи­черина принятия мер к нашему немедленному освобож­дению. И Чичерин и Литвинов уверяли его, что делается все необходимое, что они обмениваются телеграмма­ми с германским правительством, но что последнее {171}затягивает. Словом, оказалось, что и в данном случае было сведение личных счетов со мной. Меня спокойно бросили на произвол судьбы...

Я упоминаю об этом не для того, чтобы жаловать­ся или рисоваться моими страданиями, нет, а с един­ственной целью показать читателю, как советское пра­вительство и его деятели, сводя свои личные счеты, от­носятся к своим даже высоко стоящим сотрудникам, каковым был я, сознательно обрекая их на всякие слу­чайности: ведь ничего не было сделано для освобождения тех германских граждан, заложниками за которых мы являлись. Они все, и Чичерин и Литвинов не могли не понимать, что своим пассивным отношением они обрекают меня на всякие случайности, вплоть до расстрела... Но что им, всем этим непомнящим родства, до других, что им, этим "идеологам" борьбы "за лучший мир", до чужой жизни...

— Да, брат, — говорил Красин, — с грустью приходится убедиться в том, что личные счеты у нас легли во главу угла отношения друг к другу... Меня, например, Литвинов ненавидит всеми фибрами своей душонки... это старые счеты еще со времен подполья. Вечная, ничем несдерживаемая зависть, боязнь остать­ся позади. И вот и на тебя он переносит ту же нена­висть и всеми мерами старается, чтобы ты, Боже сохрани, как-нибудь не выдвинулся бы выше него.

Он, конечно, забыл, или сознательно, просто по маленькой подлости маленького человечишки, озлобленного превосходством других, делает вид, что забыл, как ты, когда то, еще в Бельгии, после его ареста в Париже, ломал ко­пья за него...

А когда ты остался один в Гамбурге, сре­ди волнующегося моря революции, а потом был арестован, он, опасаясь того ореола, который может тебя {172}окружить в глазах советских верхов и выдвинуть, почувствовал к тебе глухую ненависть и всеми мерами старался использовать этот благоприятный случай уто­пить тебя... Я знаю, что фактически он застопорил вопрос с ответами на твои радио из Гамбурга, на теле­граммы мин. ин. дел о вашем аресте...




Читайте также:
Как выбрать специалиста по управлению гостиницей: Понятно, что управление гостиницей невозможно без специальных знаний. Соответственно, важна квалификация...
Как распознать напряжение: Говоря о мышечном напряжении, мы в первую очередь имеем в виду мускулы, прикрепленные к костям ...
Личность ребенка как объект и субъект в образовательной технологии: В настоящее время в России идет становление новой системы образования, ориентированного на вхождение...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (287)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.042 сек.)
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7