Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь


Что значит – лично сочинить песенку



2015-12-06 596 Обсуждений (0)
Что значит – лично сочинить песенку 0.00 из 5.00 0 оценок




Людвиг шел по лесу.

Он сжег, как говорится, мосты за собой, а планов и целей впереди никаких не было... Вообще ведь неясно, бывают ли какие-то планы и цели, намеченные без взрослой помощи, у 9-летних лисят! Мужество могло незаметно покинуть его... Оно, надо сознаться, уже начинало это делать...

Нужно было себя подбадривать. Из этой необходимости стала рождаться песенка.

Когда сочинился первый куплет, Людвиг ощутил ни с чем не сравнимую сладость. Один раз папа принес к столу только что задушенного фазана; мясо его оказалось вкуснейшим из всего, что Людвиг пробовал в коротенькой своей жизни, но сладость теперешняя – она и с фазаном сравниться не могла! Вернее, фазан не мог с нею сравниться, и вообще ничто не могло! Бывает же такое: две минуты назад на душе было горько-горько, темным темно... и вдруг такое наслаждение небывалое! Плюс еще гордость какая-то, плюс удивительное прибавление сил... Как будто он не проиграл, а выиграл полчаса назад на уроке хитрологии! Победителем ушел он оттуда – вот какое странное чувство кружило теперь людвигову голову!

А причина – всего-навсего слова, которые собрались во что-то единое, складное, упоительно верно выражая то, что было у него на душе! Мелодия сама пристала к этим словам, непрошенно-негаданно... Когда родился второй куплет, Людвиг спел его, а затем оба вместе спел незнакомым белкам – и белки с каждой строчкой спускались все ближе к нему, все доверчивей... Они совсем ничего не понимали в стихах, эти грызуны-циркачи, но их мордочки и хвосты выражали полное удовольствие.

Третьим куплетом он поделился с тетеревом. Нашел с кем делиться, ведь есть выражение такое (Людвиг узнал его потом, из какой-то маминой фразы): "глух, как тетерев"! Тот, впрочем, на слух не пожаловался, а с очень авторитетным видом одобрил куплет. Да Людвигу и не нужны были отзывы: что-то внутри подсказывало, какая строчка годится, а какая – нет; ну и зачем в таком случае мнение посторонних птиц? Нет, так нельзя думать: ведь когда песенку оценили малиновки и даже один соловей, Людвигу по-настоящему было приятно: еще бы, это уже суд профессионалов! (хотя понятно,что они только в музыке смыслили, в словах-то, конечно, – ни бум-бум...). Всерьез оценить сможете только вы – поскольку вы прочли главу 1-ю и знаете, про что пелось в тех куплетах:

Может, я и неправ... Может, я дурачок...
Может, в этих делах я совсем новичок...
Может, все осмеют это мненье мое...
Только мне надоело вранье!

Мне за хитрость не надо "четыре" и "пять",
Ставьте кол – я согласен его получать!
Всем назло, через чащу, один, напролом
Я иду с этим честным колом!

Я из школы врунов сам себя исключил,
С их дорожки кривой я в бурьян соскочил...
Пусть их школьный звонок разорвется, звеня, –
Не дождаться им больше меня!

Песенка, с одной стороны, добавляла своему автору душевных сил и решимости, но с другой – сжигала силы физические: немало их требовалось и на само сочинительство и на исполнение такой геройской программы! Так что под конец Людвиг оказался вымотан и сел под деревом, привалившись к нему спиной.

И тут перед ним не замедлило явиться новое для нас лицо – Ежик Нильс, самому-то Людвигу давно известный. Роста он был небольшого, одет в грубый серый плащ с капюшоном. Такое было впечатление, словно только что Нильс выбрался из кучи прелых листьев – немало их прилипло к нему... Физиономия его отличалась ужасной серьезностью, а голос его был глухой, надтреснутый, словами он сыпал часто-часто; кроме того, он озабоченно грыз ногти и опасливо озирался вокруг...

– Ежик Нильс! – воскликнул Людвиг; знакомое лицо сейчас очень его обрадовало.

– Не кричи, – осадил его утробный голос Нильса. – Мало ли кто тут шныряет?.. Ручаюсь: эту песню твою слышали совсем не те, кому следует. Какие-нибудь, скажем, сороки.

– Ну и что?

– Ничего. Ничего хорошего. Растрезвонят и переврут больше половины. Но сама песенка – подходящая! Жму лапу. – Своей коротенькой ручкой Нильс потряс пятерню Людвига. – Как это там? "Я из школы врунов сам себя исключил..." Неплохо. Смело. Сам сочинял или помогал кто?

– Сам, конечно, – удивленно сказал Людвиг. – Но я не просто сочинил, я сделал так, понимаешь? Ушел оттуда. Насовсем!

Ежик Нильс даже свистнул.

– Ну да? Кроме шуток? Не ожидал. Лихо! Принципиально. Сказано – сделано.

– Нет, у меня наоборот было: сделано – сказано. Вернее, спето, – уточнил Людвиг.

– Мысленно я тебе аплодирую. Хлопнул дверью, а? Давно пора! Переполнилась чаша терпения, не так ли? Папа-мама знают уже?

– Фру Алиса могла им уже позвонить...

– Воображаю их лица! – Нильс прыснул. Он вообще часто прыскал, и не всегда понятно было: смех это или чиханье такое. – Они, конечно, будут давить на тебя, уговаривать... Возможно, и ремнем даже... Но ты держись, старичок! Вот лупят тебя – а ты морально будь выше... понял?

– Как это?

– Лежи так, будто ремень этот – вроде одуванчика для тебя! И мысленно пой свою песню! А на пострадавшее место приложишь потом сырой капустный лист. Верное средство. Некоторые еще рыбий жир советуют... Ты мотай это на ус, мотай, только – запомни! – я тебе таких советов не давал. Чтоб имени моего никто от тебя не слышал – усек?

Ежик Нильс потирал свои коротенькие ручки так, будто намыливал их, а лицо его сохраняло самое озабоченное выражение:

– Я уже мысленно вижу крупный заголовок в "Лесных ведомостях": "ЛИСЕНОК ПРОТИВ ХИТРОСТИ!"... Семейка твоя постарается, конечно, не допустить этого... захочет, чтоб все было шито-крыто... Ну, а мы постараемся, чтоб кому надо – те узнали! Кстати: слова песни перепишешь 16 раз.

– Зачем так много? Разучивать будете? У вас там, что ли, хоровой кружок?

– Хоровой, хоровой, – быстро подтвердил Нильс. – И танцевальный тоже. Да, пока не забыл: мне там у тебя странные слова послышались: "Может, я и неправ... может, я дурачок..." Что это еще за сомнения? Заранее как бы отступаешь? Эти строчки не пойдут, старичок. Переделай.

– Нет, но я же, правда, сомневаюсь... Почему это нельзя?

– Да потому, что на тебя смотрят другие! Они за тебя болеют, они мысленно тебе аплодируют... понял? И готовятся шагать по твоим следам! Отступать, получается, поздно, брат. И некуда.

– Погоди, Нильс... А кто они такие... эти другие?

Взгляд Ежа выразил укор пополам с насмешкой:

– Наивный ты еще... лопушок... Делай, что говорят! А мне пора. Держи, – он сунул Людвигу для пожатия свою ручонку и натянул капюшон ниже бровей. – Если спросят, – отношений у нас никаких... так, "здравствуй – до свиданья", и все. И не вздумай искать меня; надо будет – я сам тебя найду. Все, привет! Про сырой капустный лист не забудь... пригодится... может, уже сегодня...

И пыльный балахон Ежика Нильса исчез в кустарнике.

После разговора с ним уже расхотелось петь...

 

Глава 3.

"Он не подрастет..."

Это совершенно неожиданно было... Папа и Мама не стали кричать и ругаться, встретили своего младшего по-хорошему... Не пахло ничем таким, о чем зловеще предупреждал Ежик Нильс. Или... Нет, все-таки пахло немножечко, но неизвестно откуда и чем именно... Людвигу показалось, что слишком по-хорошему его встретили, слишком спокойно... Чудился подвох в том, что Папа смотрит не в глаза ему, а на свои ногти, в том, как он шлифует их пилочкой, в том, как мирно и непринужденно семья готовится ужинать. Неужто братик Лео и сестрички не растрезвонили ничего, удержались? Про такое-то событие – и ни звука? Мама расставляла миски. И тут отец спросил (без всякого нажима):

– Ну, какие новости в школе, сынок?

Что прикажете отвечать? Он дернул плечом: дескать, какие там новости могут быть...

– Людвиг! Папа же спрашивает, – мягко упрекнула Мама.

– А что рассказывать? Учили, как объегоривать... все, как обычно.

– Новым заграничным тренажером пользовались? – поинтересовался Папа. – Между прочим, это я помог школе его достать. И было это непросто.

– Спасибо тебе. – Ужасное воспоминание об этой штуке заставило Людвига усмехнуться, но только про себя; он постарался, чтобы губы его даже не дрогнули. – А моя-то миска где?

Уже несколько раз Папа передвигал от него очередную миску, про которую Людвиг думал: вот моя... На вопрос Мама не ответила. В этот момент из детской выскочил Лео:

– Мам, уже руки можно мыть? Пора?

Мать кивнула, и Лео юркнул в дверь. С той стороны он увидел брошенный портфель Людвига, сразу же полез в него и сразу нашел улику! Улыбаясь,пред явил ее отцу: это были капустные листья.

– Глядите, чего он принес! Зайцы, небось, дали... умора!

У мамы сделались большие зрачки:

– Людвиг... боже мой... Ты капустой собрался ужинать?!

Тут выступил Папа – причем, довольно спокойно:

– А что ему остается, Лора? Лис, заявляющий, что хитрость ему не по нутру, не станет же есть индюшку? Ему и смотреть на нее противно: я ведь добыл ее именно хитростью...

(Знают. Все они отлично знают. Сейчас начнется... Спокойная их ласковость в самом начале – это был такой театр всего лишь..)

Однако Мама все-таки оставалась мамой:

– Отец, но он же голоден!

– Да, но, кроме того, он принципиален! Верно, сынок? Заявил, что никого он не будет обманывать... отшвырнул от себя учебник хитрологии! Написанный его прадедушкой, между прочим! Людвиг, нам верно все рассказали?

Людвиг выдержал папин взгляд и подтвердил:

– Да, папа.

– Ты слышишь, Лора? Слышишь, каким тоном говорится это "да"? Итак, Мама, – у мальчика теперь свое отдельное меню... Сегодня – капуста, а завтра, надо думать, над ним сжалятся знакомые птички и подсыпят ему проса и конопли...

Тут у мамы задрожал голос:

– Но у него же раздует живот и будут колики!

– Скорее всего. Но зато это пища, добытая честно! Что ж ты всхлипываешь, Лорочка? Гордиться надо, что у нас такой прямодушный, такой добродетельный сын!

– И радоваться , что нам прибавилась его порция индюшатины! – это сказал из-за двери голос Лабана, самого старшего из братьев.

На столе появилось главное блюдо, наконец. Пока – закрытое. Но каждый предчувствовал наверняка, видел сквозь непрозрачную фарфоровую "утятницу": там целая индейка! Благоуханная, с бесподобной коричневой корочкой!

И тут отец подвел итог:

– Ступай в детскую, Людвиг. Хрусти там своей капустой: здесь от нее всех будет мутить.

И ремень, до сих пор лежавший почему-то на буфете (Людвиг то и дело косился на него) стал мирно возвращаться на свое место – в шлейки папиных брюк песочного цвета, "с искрой":

– Дурачки наказывают сами себя – зачем их еще пороть? День-другой посидишь на своей диете... проверишь сам свою идею. Нет, но откуда она у тебя? – вот вопрос. Может, начитался чего-нибудь такого? А ну, – Папа щелкнул пальцами – и Лео, догадливый Лео перебросил ему школьную сумку Людвига. Папа вытащил "Зоолингвистику" и еще одну тоненькую книжонку. На обложке был изображен Лев. – Что это? Биография Его Величества? – Ларсон-старший даже приподнялся со стула невольно, листая книжку, но приступ почтительности сменился смехом; Папа расслабился:

– Нет, Лора, это другое! Это басни, которыми кормили нас в детстве! Помнишь: Лев подружился с маленькой собачкой, облизывал ее, делился с ней пищей, а когда она сдохла – он умом тронулся от горя, перестал есть... Нет, ты помнишь, как мы покупались на это? Как ты сама плакала?

– Еще бы. Вот такими слезами! – Мама показала, что слеза была величиной с полпальца. – Людвиг, это у тебя тоже от Зайцев?

Он кивнул.

– Жизнь, сынок, смеется над этими сказками! Она совсем другому учит. И сурово: капканами, охотничьими ружьями, зубами легавых псов... – говорил Папа.

Людвиг опять вспомнил свое унижение в классе, у тренажера. А Мама сказала:

– Отец, он все уже понял, я думаю. Он извинится перед фру Алисой и вообще будет молодцом. Позволь ему ужинать со всеми.

Тут открылась дверь и вышел Лабан. Этот-то уже окончил школу. В руках у него были игральные карты. Он сердито сказал:

– Я девчонок уже шесть раз обставил в "девятку". А вы все – бу-бу-бу, кони кушают овес, воробьи клюют навоз, дважды два – четыре... Мать, дели же индейку!

– Да сейчас... Ну так что, Людвиг? Правда, ты жалеешь уже? Ты больше не будешь?

Заметно было, что родители волновались, ожидая его ответа.

Людвиг, сам здорово огорченный, покачал головой:

– Папа прав: раз я так считаю, – нельзя мне с вами...

И он ушел в детскую.

Папа задохнулся даже:

– Он так считает! Философ!

И Лабан оценил:

– Малявка у нас – с характером. Я и не знал... Эй, девицы! Теперь вас, что ли ждать?

Лаура с Луизой побежали мыть руки. Образцовый Лео давно сидел за столом, всем видом своим говоря, что он скромно ждет вознаграждения на эту свою образцовость. Отец и мать сидели мрачнее тучи; ужин любой вкусноты не обещал быть веселым.

Лабан почесал себя за ухом и, наклонившись к отцу, пошептал ему что-то. Папа глянул с маленькой надеждой:

– А что? Нет, правда, Лабан, займись, а? Или я его сам, своими руками...

Людвиг тем временем сидел в детской среди надувных резиновых уточек и петушков, среди разбросанных карт, обручей для хула-хупа, настольных игр, прыгалок и даже боксерских перчаток. Из гостиной слышно было, как Лабан обещает родителям:

– Да приведу я его в норму. К общему знаменателю, так сказать. – В этот миг, наверное, подняли фарфоровую крышку, и заговорили уже не о нем, а о ней, о той, чей неописуемый аромат долетал даже сюда, кружа голову:

– А вот и наша красавица! Батя, да она не хуже той, рождественской... А тогда индейка была такая (Людвиг услышал звук поцелуя), что прадедушку нельзя было силой от нее оторвать!

И папин голос:

–Да, любит академик обмановедения пожрать в гостях! Это единственная хитрость, которую он еще помнит...

Они чавкали. Труднопереносимые звуки, черт побери... Людвиг попытался заглушить их, бросая в стенку пинг-понговый целлулоидный шарик. Раз двадцать шарик ловился, когда отскакивал, а на 21-й отлетел не в руки, а как-то по кривой и выкатился в гостиную! Людвиг – за ним. Стараясь не смотреть на жующие рты, пробормотал: "Извините, я – за шариком..." и полез под стол. Старался никого не задеть за ногу. А сестры, наоборот, старались его задеть, болтая ножками в оранжевых "дольчиках", наподдать ему остроносыми туфельками!

Но что это? Чья-то рука тянется к нему, чтобы передать индюшачью ножку! Тайно, безмолвно... До чего ж она аппетитная! Ну, конечно же, это Мама, милая Мама старается, перехитрив всех, поделиться с ним... Кусок не лезет ей в горло, когда голоден ее младшенький... А он замешкался, он в сильнейших сомнениях: брать эту ножку или нельзя ему?

Мамин голос строго сказал:

– Ну в чем дело, Людвиг? Забирай свой шарик и уходи к себе. И пальцы мамины выказывали нетерпение: ну что же ты, дурачок?! Людвиг отстранился, пробормотал тихо и невесело:

– Шарик заберу, да...

И он пощекотал маме ладонь! Рука с индейкой дернулась и исчезла. Людвиг убрался в детскую. И уже оттуда слышал, как потрясена была Мама:

– Он болен, этот ребенок! Его честность – какая-то пугающая... Отец, ну скажи, что он оставит эту блажь, когда подрастет...

– А он не подрастет, – сказал Лабан.

– Как это? Что ты говоришь, Лабан?

– Он правильно говорит, Лора! Если Людвиг не будет хитрым, он не подрастет! Никогда! В том-то и дело!

Мама всхлипывала... Лео предложил отвести этого ненормального к прадедушке. А Лабан опять пообещал, что малявкой он займется сам. Завтра же! У него, правда, были другие планы... куда более занятные, но если родители – в такой истерике... Потом было молчание и опять чавканье. На лабановской гитаре Людвиг стал подбирать мелодию к своей песенке. Получаться что-то путное стало не сразу. Он просто забыл на время про семью. А о нем самом семья не могла теперь забыть ни на минуту! Мама приникла к двери детской, послушала немного и в страхе доложила мужу:

– Он из школы врунов сам себя исключил! С их дорожки кривой он в бурьян соскочил! Ужас, отец, ужас!

Вместо ответа Папа стал судорожно вытягивать из брюк ремень. Похоже, ремню суждено было все-таки включиться в процесс воспитания! А Людвиг об этом не знал, не догадывался. Он пел – и странное дело! – голод уже отступал как-то. Во всяком случае, заглушалось урчание пустого брюха.

"...Может, все осмеют это мненье мое
Только мне надоело вранье!"

Глава 4.

Ночь. Вопросы без ответов...

В тот вечер – нет, вернее будет сказать, в ту ночь – угомонилось семейство Ларсонов позже обычного. Все уснули, похоже. Одной только маме жестко было на теплом мохнатом паласе: мысль о младшеньком не давала покоя... Она поднялась, стараясь не скрипнуть, запахнула на груди халатик и села в ногах у Людвига, вглядываясь в его лицо при лунном свете, что пробивался сквозь занавески... Шопотом спросила:

– Людвиг, спишь?

– Не пойму сам. Со мной говорят все время разные голоса...

– Чьи же?

– Ты их не знаешь.

Поразительное дело! "Ты их не знаешь". А ему-то, девятилетнему откуда знать тех, с кем его мать не успела познакомиться за свою взрослую жизнь?! Она взмолилась шопотом:

– Мальчик мой... откройся маме, объясни, что с тобой творится? Я ведь места себе не нахожу... Ну хочешь, я принесу сюда твою порцию? Никто не увидит...

– Нет, мамочка, не надо.

– Но почему?

– Ты сама знаешь. Ты не переживай так! Я завтра орехов найду земляных... А сейчас – мне бы только попить. Молочка у нас нету случайно?

Отправившись за кувшином, Мама сказала себе самой громко, вслух:

– Нет, это безумие. Это кто-то сглазил его... И околдовал!

Потом она смотрела горестно, как припал ее ребенок к молочному кувшину, как судорожно дергалось его горло, как кряхтел он, переводя – дух, наглядно осчастливленный этим питьем, с белыми "усами" над улыбкой радости...

– Что же будет, Людвиг? Я должна завести козу, чтоб ты не зачах с голоду? Ну откуда, от кого набрался ты этой дурости?!

Но Людвиг пропустил мамины вопросы мимо ушей – у него были свои, и он поделился ими:

– Знаешь, я сегодня полдня думаю: откуда у нас все? То есть, как нам все достается? Вот мех, например, на котором я лежу... он чей?

Мама объяснила, стараясь отвечать ему таким же прямым взглядом, каким он, приподнявшись, испытывал ее:

– Это – Выхухоль. Довольно редкая тварь... Папа с ней встретился, когда по нескольку недель не бывал дома... Каких "недель" – месяцев! Да, был у нас такой период "очаровательный"... А вы у меня, как на грех, то коклюшем болели, то свинкой...

– А как папа отнял у нее мех?

Мама раздражилась, не выдержала:

– Да почем я знаю? Не знаю и знать не хочу! Слишком много вопросов, Людвиг... Гляди, свихнешься!

Она отобрала у него опустевший кувшин и вышла из детской.

Минуту Людвиг лежал неподвижно. Потом пыхтя стал вытягивать из-под себя мех.

Тут кто-то прыснул в темноте, развеселился – сестры и Лео, оказывается, уснуть еще не успели, а может быть, Людвиг с мамой разбудили их.

Луиза догадалась, что мучило Людвига:

– Нет, вы гляньте... ему совестно спать на этом!

– Эй, ты – не дури, простудишься! – предупредила Лаура. – Успокойся: не убивал папа эту Выхухоль!

– А как было? – спросил Людвиг.

– Она сама разделась! – отвечал Лео, постанывая от хохота. - Позвольте, говорит, господин Ларсон, я подарю вам эту шубку!

Девочки и Лео прямо-таки закатывались, такой смех разбирал их. А младшему их брату, при всем напряжении ума, никак было не понять: что тут смешного? Пусть бы эти развеселившиеся представили себе: за их собственным мехом охотится кто-то крупный и сильный... Или они думают, что они самые непобедимые? Или у него, Людвига, с чувством юмора что-то не так? Почему он не понимает своих? Почему они ржут сейчас, как чужие?

Ну их, он будет спать. Спать, не обращая внимания на тех, кому не нравятся его мысли, кому дикими кажутся его чувства... Спать-спать-спать...теперь ему силы понадобятся, много сил... Он плотно-плотно закрыл глаза. Но попробуй усни, если под тобою не мех теперь, а что-то холодное и жесткое... Однако, он сам выбрал это! С а м – и, значит, уговорит себя , что постель стала сносная, нормальная! И вообще – все у него нормально... И, пожалуйста, отвяжитесь!

Глава 5.



2015-12-06 596 Обсуждений (0)
Что значит – лично сочинить песенку 0.00 из 5.00 0 оценок









Обсуждение в статье: Что значит – лично сочинить песенку

Обсуждений еще не было, будьте первым... ↓↓↓

Отправить сообщение

Популярное:
Почему человек чувствует себя несчастным?: Для начала определим, что такое несчастье. Несчастьем мы будем считать психологическое состояние...
Модели организации как закрытой, открытой, частично открытой системы: Закрытая система имеет жесткие фиксированные границы, ее действия относительно независимы...



©2015-2024 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (596)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.012 сек.)