Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь

IV. Толмач из «Шато Мэгуру» 5 страница




Однажды мне пришлось взять напрокат смокинг и одеться по всем требованиям этикета – в первый и, безусловно, последний раз в жизни, – потому что при содействии Арну я получил приглашение на благотворительный бал, устроенный ЮНЕСКО в парижской Опере. Я еще ни разу не бывал в этом великолепном здании, плафон которого расписал Марк Шагал. Все здесь показалось мне прекрасным и изысканным. Но еще более прекрасной и изысканной показалась экс-чилийка и экс-партизанка. На ней было воздушное платье из белого шифона с набивными цветами, оставляющее открытыми плечи, в ушах, на шее и на пальцах – драгоценности. А еще она сделала высокую прическу. И совершенно ошеломила меня. Весь вечер к ней подходили старички, знакомые месье Арну, целовали ручку и глядели жадно блестевшими глазками. Я слышал, как один из этих распалившихся шмелей воскликнул: «Quelle beauté exotique!».[29] Наконец и я исхитрился пригласить ее на танец. Прижав к себе тонкий стан, я прошептал ей на ухо, что никогда и вообразить не мог, что она способна быть такой красивой, как сейчас. И у меня душа разрывается при мысли о том, что после бала в доме в Пасси не я, а муж разденет ее и будет любить. La beauté exotique позволила восхищаться собой со снисходительной улыбкой, но потом прозвучал суровый приговор: «Боже, какие пошлости ты говоришь, Рикардито!» Я вдыхал аромат, окутывавший всю ее с головы до ног, и вдруг почувствовал неодолимое желание немедленно, тут же овладеть ею. У меня перехватило дыхание.

Откуда она брала деньги на такие наряды и драгоценности? Я, конечно, не слишком разбирался в предметах роскоши, но прекрасно понимал: чтобы щеголять в подобных туалетах и так часто их менять – всякий раз, когда мы встречались, на ней было новое платье и новые туфли, – требовались доходы, каких никак не мог иметь сотрудник ЮНЕСКО, даже если он является правой рукой генерального директора. Я попытался было расспросить ее и даже поинтересовался, не обманывает ли она мужа не только со мной, но еще и с каким-нибудь миллионером, благодаря чему может одеваться в дорогих бутиках и покупать драгоценности, словно сошедшие со страниц «Тысячи и одной ночи».



– Конечно, будь ты моим единственным любовником, я бы ходила в лохмотьях, – ответила она, и тон ее прозвучал отнюдь не шутливо.

Но тут же выдвинула внешне безупречное объяснение, хотя я не сомневался, что она опять лжет. Все эти наряды и драгоценности она не покупала – ей их дают поносить знаменитые модельеры с проспекта Монтеня и ювелиры с Вандомской площади. Это рекламный трюк – они одалживают свои изделия светским дамам chic. И таким образом, благодаря новым связям, она может одеваться и украшать себя не хуже самых элегантных женщин Парижа. Неужели я и вправду решил, что жалкие деньги, которые зарабатывает французский дипломат, позволили бы ей соперничать в роскоши со столичными светскими львицами?

Прошло несколько недель после бала в Опере, и вдруг она позвонила мне на работу.

– На выходные Робер уезжает со своим шефом в Варшаву, – объявила она. – Ты вытянул счастливый билет, пай-мальчик! Я готова подарить тебе субботу и воскресенье, тебе, и только тебе. Посмотрим, какую программу развлечений ты мне предложишь.

Я много часов раздумывал над тем, как удивить ее и по-настоящему порадовать, какие интересные места Парижа она еще не знает, выяснял, какие спектакли идут в субботу и какой ресторан, бар или бистро могли бы поразить ее своей оригинальностью, или недоступностью для широкой публики, или особой изысканностью. В конце концов, перетасовав тысячу вариантов и все их отвергнув, я решил, что в субботу утром, если будет хорошая погода, мы отправимся на собачье кладбище в Аньере, расположенное на маленьком, поросшем деревьями островке посреди реки, а ужинать пойдем «К Аллару» на улице Сент-Андре-дез-Ар, и мы сядем за тот же столик, за которым однажды вечером я видел Пабло Неруду: он ел, держа в каждой руке по ложке. Чтобы поднять престиж заведения в глазах мадам Арну, я скажу ей, что это любимый ресторан поэта, и придумаю блюда, которые он якобы неизменно заказывает. Думая о том, что мы проведем вместе целую ночь, что я буду любить ее, чувствовать на губах моргание «ее вульвы с ночными ресницами» (строка из поэмы Неруды «Свадебные мотивы», которую я читал ей на ухо в первую нашу ночь, проведенную в мансарде «Отель дю Сена»), чувствовать, как она засыпает в моих объятиях, а проснувшись воскресным утром, увидеть рядом теплое маленькое тело, свернувшееся калачиком, – те три-четыре дня, что оставались до субботы я пребывал в особом состоянии: мечтал, ликовал и умирал от страха, как бы весь план не рухнул. Стоит ли говорить, что о работе я думал меньше всего на свете, и тому, кто проверял мои переводы, дважды пришлось возвращать мне на переделку уже вроде бы готовые страницы.

В субботу стояла великолепная погода. Поздним утром я повез мадам Арну на своем новеньком «дофине», купленном месяц назад, на собачье кладбище в Аньере, о котором она никогда даже не слыхала. Мы больше часа бродили среди могил – кроме собак здесь хоронили кошек, кроликов и попугаев, – читали эпитафии – трогательные, поэтичные, смешные и нелепые прощания с любимыми питомцами. Ее это, судя по всему, очень позабавило. Она улыбалась и не отнимала своей руки. В глазах цвета темного меда отражалось весеннее солнце, речной ветерок мягко трепал ее волосы. На ней была легкая, прозрачная блузка, открывавшая самое начало ложбинки на груди, а свободного покроя жакет плавно колыхался при каждом движении, костюм довершали сапоги кирпичного цвета на высоких каблуках. Она долго простояла перед памятником неизвестной собаке у кладбищенских ворот и пожаловалась на то, что жизнь у нее «слишком сложная», иначе она непременно завела бы щеночка. Я сделал в уме зарубку: вот что надо подарить ей на день рождения, если, разумеется, удастся выведать дату.

Я обвил руками ее талию, привлек к себе и сказал, что, если она решится бросить господина Арну и выйдет замуж за меня, обещаю устроить ей нормальную жизнь: она заведет столько собак, сколько душе угодно. Вместо ответа она насмешливо спросила:

– Неужели одна мысль о возможности провести со мной целую ночь делает тебя самым счастливым человеком на свете, Рикардо? Знаешь, я ведь спрашиваю только для того, чтобы услышать очередную красивую глупость, какую-нибудь до жути красивую фразу из твоего репертуара.

– Ничего другого для счастья мне не нужно, – сказал я, отыскивая ее губы. – Я ведь уже несколько лет как мечтаю об этом, партизанка.

– А сколько раз ты будешь меня любить? – продолжала она допрос все в том же шутливом тоне.

– Столько, сколько смогу, скверная девчонка. Десять, если хватит сил.

– Нет, я разрешаю только два, – предупредила она, покусывая мое ухо. – Один раз, когда мы ляжем спать, а второй – когда проснемся. Но учти: рано просыпаться я не намерена. Чтобы уберечься от морщин, мне нужно спать не меньше восьми часов в сутки.

Никогда я не видел ее такой беспечной, как в то утро. И даже подумал, что вряд ли доведется увидеть когда-нибудь еще. Я не помнил, чтобы она хоть раз вела себя так естественно, наслаждалась каждым мгновением, не играла никакой роли, а просто вдыхала утреннюю свежесть, подставляла лицо свету, пробивающемуся сквозь листву плакучих ив, – и позволяла себя обожать. Она казалась гораздо моложе своих лет, почти девчонкой, и никто не дал бы ей тридцати. Мы ели сэндвичи с ветчиной и крошечными огурчиками и выпили по стакану вина в бистро на берегу реки, потом двинулись в Синематеку на улицу Ульм смотреть «Детей райка» Марселя Карне, фильм, который я уже видел, а она нет. Когда мы выходили, она принялась рассуждать о том, какими юными выглядят там Жан-Луи Барро и Мария Казарес, о том, что теперь таких фильмов больше не снимают, и призналась, что под конец даже всплакнула. Я предложил пойти ко мне домой и отдохнуть до ужина, но она наотрез отказалась: мол, если мы сейчас попадем домой, в голове у меня тотчас закрутятся негодные мысли. Лучше, воспользовавшись дивной погодой, еще немного погулять. Мы бродили по улице Сены, заглядывали в галереи, выпили газировки на террасе кафе на улице Бюси. Я рассказал, как однажды видел там покупавшего свежую рыбу Андре Бретона. На улицах и в кафе было полно людей, и на лицах у парижан застыло милое выражение расслабленности, какое бывает только в погожие – редкие для этого города – дни. Я давно уже не чувствовал себя таким довольным и не смотрел с такой надеждой в будущее. Но тут дьявол высунул кончик своего хвоста – я случайно увидел заголовок на первой полосе в «Монд», который читал наш сосед: «Военные уничтожили штаб перуанской герильи». Подзаголовок гласил: «Убиты Луис де ла Пуэнте и несколько лидеров МИРа». Я бросился к киоску на углу и купил газету. Заметка была подписана корреспондентом «Монд» в Латинской Америке Марселем Нидергангом, рядом в рамке помещалась справка, подготовленная Клодом Жюльеном, где объяснялось, что такое перуанский МИР, кто такой Луис де ла Пуэнте, какова сейчас политическая ситуация в Перу. В августе 1965 года части особого назначения окружили Меса-Пеладу, гору к западу от города Кильябамба, в долине Ла-Конвенсьон, и захватили лагерь «Illarec ch'aska «(«Луч зари»), там погибло много повстанцев. Но Луис де ла Пуэнте, Пауль Эскобар и горстка их сторонников успели скрыться. Вскоре командос после долгого преследования окружили их и перебили всех до одного. В заметке также сообщалось, что военная авиация сбросила бомбы на Меса-Пеладу и был применен напалм. Тела погибших не отдали родственникам и не показали журналистам. Согласно официальной информации, убитых похоронили тайно, чтобы могилы не превратились в места паломничества для революционеров. Военные продемонстрировали прессе оружие, обмундирование и много всяких документов, а также карты и радиопередатчики, которые повстанцы использовали на Меса-Пеладе. Таким образом колонна «Пачаку-тек», главная сила повстанцев, решивших устроить революцию в Перу, была уничтожена. Военные пообещали, что и колонна «Ту-пак Амару» во главе с Гильермо Лобатоном, тоже попавшая в окружение, вскоре будет разгромлена.

– Судя по твоему лицу, можно подумать, что все это стало для тебя полной неожиданностью, словно ты не знал, что рано или поздно нечто подобное должно случиться, – удивилась мадам Арну. – Ты ведь сам не раз говорил, что только этим дело и может кончиться.

– Да, говорил, но из чистого суеверия – чтобы такого не случилось.

Да, так я говорил, именно так думал и боялся, конечно же, но одно дело предполагать, а другое – узнать, что в действительности произошло, узнать, что Пауль, мой близкий друг и товарищ первых лет парижской жизни, теперь бездыханный труп, гниющий где-то в восточных Андах, в неведомом месте. Наверное, перед казнью его пытали, если, конечно, он попал в руки солдат живым. Я стиснул зубы и предложил чилийке оставить эту тему, чтобы печальная новость не отравила посланный мне богами праздник – возможность целых два дня провести с ней вдвоем. Правда, ей забыть про Перу не составляло никакого труда: родину, на мой взгляд, она совершенно сознательно вычеркнула из памяти, потому что с ней был связан целый клубок дурных воспоминаний (бедность, унижение несправедливостью, социальные предрассудки, цепочка жизненных неудач?), и, надо полагать, она уже давно приняла решение оборвать все нити, связывающие ее с этой землей. Я же, наоборот, сколько ни старался выкинуть из головы трагическое известие и отдать все свое внимание скверной девчонке, ничего не мог с собой поделать. И во время ужина «У Аллара» призрак моего друга, витая поблизости, лишал меня аппетита и нагонял печаль.

– Кажется, сегодня ты не слишком расположен faire la fête,[30] Рикардито, – сочувственно произнесла она во время десерта. – Хочешь, отложим до другого раза?

Я решительно запротестовал, поцеловал ей руку и поклялся, что, несмотря на ужасные новости, провести с ней целую ночь – самая заветная моя мечта. Мы пришли в мою квартиру на улице Жозефа Гранье – я заранее расставил цветы в гостиной и спальне, – она достала из маленького саквояжа кокетливую ночную рубашку, зубную щетку и смену белья на следующий день. Когда мы легли в кровать, я, к ужасу своему и великому унижению, понял, что в этот вечер ни на что не годен.

– У французов это называется fiasco, – сказала она с веселым смешком. – Знаешь, на моей памяти такого у меня с мужчинами никогда не случалось.

– А сколько, интересно, у тебя было мужчин? Дай попробую угадать… Десять? Двадцать?

– Ой, я всегда плохо ладила с математикой, – рассердилась она. И приказала: – Лучше займись мной. У меня ведь нет причин для траура. Этого твоего приятеля Пауля я едва знала, и, вспомни-ка, именно из-за него мне пришлось ехать на Кубу.

Затем так же непосредственно, как если бы закурила сигарету, она повернулась на спину и раздвинула ноги, прикрыла локтем глаза и замерла в неподвижности – такое полное погружение в себя, когда она забывала обо мне и обо всем на свете, означало, что она жаждет получить наслаждение. Обычно она медленно приходила в возбуждение, медленно приближалась к финалу, но в ту ночь все длилось еще дольше, чем всегда, и мне пришлось два-три раза устраивать себе передышку, потому что язык мой деревенел и переставал слушаться. Тогда я принимался целовать ее, пил ее слюну. Но вскоре она властной рукой заставляла меня продолжать, дергала за волосы и щипала кожу на спине. Наконец я почувствовал, как она вздрогнула, различил слабый-преслабый стон, который, казалось, поднимался к устам откуда-то из живота, я ощутил, как она напряглась, и услышал протяжный и томный вздох.

– Спасибо, Рикардито, – прошептала она. И почти сразу же заснула.

А я очень долго лежал без сна – тоска душила меня. Потом заснул тяжелым сном, мне снились кошмары, которых наутро я не мог вспомнить.

Проснулся я часов в девять. Солнца уже не было. Через окно в потолке виднелось пасмурное небо, вечное линяло-серое парижское небо. Она спала, повернувшись ко мне спиной. И выглядела совсем юной и хрупкой. Почти детское тельце, сейчас такое спокойное, едва заметно дышало – легко и размеренно. Никто не мог бы и вообразить, до чего непростая жизнь выпала ей на долю с самого часа рождения. Я попытался представить себе ее детство – кто не знает, как живется бедным в Перу, им родина кажется сущим адом. Представить юность, которая была не лучше: тысячи невзгод, злоключений, компромиссов, лишений, – все, что ей пришлось пережить в Перу, на Кубе, чтобы вырваться вперед, достичь того, чего она в конце концов и достигла. Она стала холодной и черствой, потому что ей пришлось яростно защищаться, бороться с бедами и злой судьбой. Я пытался представить все те постели, через которые ей довелось пройти, чтобы не погибнуть, не дать себя затоптать. Многому ее научил собственный горький опыт. Я чувствовал невероятную нежность. Я знал наверняка, что буду любить ее всегда – на счастье себе и на беду. Глядя на нее, прислушиваясь к тихому дыханию, я ощутил внутри жаркое пламя. Я принялся очень медленно целовать спину, приподнятые ягодицы, шею, плечи и, заставив скверную девчонку повернуться, – груди, губы. Она притворялась спящей, но на самом деле уже проснулась, во всяком случае, легла так, чтобы мне было удобнее. Я почувствовал влажность ее лона и впервые смог войти в нее без малейших затруднений, без ощущения, будто я овладеваю девственницей. Я любил ее, любил, зная, что не могу без нее жить. Я стал молить, чтобы она бросила месье Арну и перебралась ко мне, обещал, что заработаю много денег, буду ее баловать, потакать всем капризам, я…

– А ты вроде как очухался, – засмеялась она, – и даже продержался куда дольше, чем в прошлые разы. Я уж было решила, что ты стал импотентом после вчерашнего fiasco.

Я хотел сам приготовить ей завтрак, но она предпочла куда-нибудь пойти – захотелось непременно съесть croissant croustillant.[31] Мы вместе стояли под душем, она позволила намылить себя и вытереть полотенцем, а потом я, сидя на кровати, смотрел, как она одевается, причесывается и готовится к выходу. Я сам надел ей мокасины, прежде перецеловав один за другим все пальцы на ногах. Взявшись за руки, мы зашагали к бистро на улице Бурдонне, где круассаны и вправду хрустели так, словно их только что вынули из печи.

– Скажи, Рикардито, как по-твоему, если бы тогда ты не услал меня на Кубу, а оставил у себя, здесь, в Париже, сколько бы мы протянули вместе?

– Всю жизнь. Я бы сделал тебя такой счастливой, что ты никогда бы меня не бросила.

Она больше не шутила и глянула на меня очень серьезно, даже слегка презрительно.

– До чего ты наивный, вечно витаешь в облаках, – проговорила она врастяжку, с вызовом уставившись мне в глаза. – Ты меня плохо знаешь. Я ведь останусь только с очень богатым и очень сильным человеком. А тебе, к сожалению, таким никогда не стать.

– А что, разве счастье только в деньгах, скверная девчонка?

– Я знать не знаю, что такое счастье, и знать не хочу, Рикардито. Но в одном крепко уверена: счастье ничего общего не имеет с той пресной романтической штукой, какую воображаешь себе ты. Деньги дают чувство уверенности, надежности, дают защиту, позволяют по-настоящему наслаждаться жизнью, не думая о завтрашнем дне. И это единственная форма счастья, которую можно потрогать руками.

Она продолжала смотреть на меня с той холодностью во взгляде, которая легко превращалась в лед и странным образом словно замораживала все живое вокруг.

– Ты хороший парень, но у тебя есть один ужасный недостаток: полное отсутствие амбиций. Ты ведь вполне доволен достигнутым, да? Но это ноль, пшик! Вот поэтому я и не стану твоей женой. Мне ведь всегда будет мало того, что есть. Всегда будет хотеться большего.

Я не нашелся с ответом, потому что, как ни больно в этом признаться, она попала в точку. Для меня счастье – быть с ней рядом и жить в Париже. Значит, ты, Рикардито, безнадежный неудачник, посредственность? Да, возможно. Перед выходом из бистро мадам Арну пошла позвонить. Вернулась она встревоженная.

– Мне жаль, но я должна покинуть тебя, пай-мальчик. Возникли кое-какие проблемы.

Больше она ничего объяснять не стала и не позволила отвезти себя домой или туда, куда направлялась. Мы на минуту поднялись ко мне, она собрала вещи в саквояж, и я проводил ее до станции метро «Военная школа», где она села в такси.

– Знаешь, мы все-таки прекрасно провели время. Несмотря ни на что, – сказала она на прощанье, едва коснувшись губами моих губ. – Чао, mon amour.

Я вернулся домой, удивленный и огорченный ее внезапным исчезновением, и обнаружил, что она забыла в ванной свою зубную щетку. Симпатичную щетку, на футляре которой красовалось название фирмы: «Герлен». Забыла? Скорее всего, нет. Скорее всего, оставила нарочно – просто решила подарить что-нибудь на память о грустной ночи и счастливом пробуждении.

Всю следующую неделю мне не удавалось ни увидеть ее, ни поговорить, а затем, так и не сумев попрощаться – телефон в их квартире не отвечал ни днем, ни ночью, – я поехал в Вену, где мне предстояло целых полмесяца трудиться на заседаниях МАГАТЭ. Я обожал этот барочный город, элегантный и процветающий, но работа «внештатника» в такие периоды, когда международные организации проводят конгрессы, генеральные ассамблеи или ежегодные конференции – а именно тогда и привлекают дополнительных сотрудников, – имеет столь напряженный график, что не оставляет времени на музеи, концерты или оперу, хорошо если вырвешься на пару часов среди дня, чтобы, скажем, пробежаться по Альбертине.[32] Вечером, валясь с ног от усталости, я с трудом добредал до какого-нибудь старинного кафе: «Центрального», «Ландтманн», «Гавелка» или «Фрауэнхубер», которые напоминали декорации из belle époque,[33] и заказывал wiener schnitzel,[34] австрийский вариант бифштекса, какой готовила моя тетя Альберта, только обвалянный в сухарях, и кружку пенного пива. До кровати я доползал в полубессознательном состоянии. Несколько раз пытался дозвониться до мадам Арну, но либо никто не брал трубку, либо было занято. Мне не хватило духу позвонить месье Арну в ЮНЕСКО – я боялся вызвать у него подозрения. По прошествии двух недель господин Шарнез телеграфом предложил мне новый контракт: десять дней в Риме, где начинался какой-то семинар, следом за которым откроется конференция ФАО,[35] так что я сразу, не заезжая в Париж, отправился в Италию. Из Рима мне тоже не удалось с ней связаться. Едва приехав во Францию, я кинулся к телефону. Трубку, разумеется, никто не взял. Что случилось? В отчаянии я стал воображать всякие несчастные случаи, болезни, какую-нибудь домашнюю трагедию.

Я страшно нервничал из-за полного отсутствия вестей от мадам Арну, поэтому только при втором прочтении сообразил, о чем пишет дядя Атаульфо в своем последнем письме, которое дожидалось меня в Париже. Мне трудно было сосредоточиться, выбросить из головы чилийку. Дядя Атаульфо подробно описывал политическую ситуацию в Перу. Колонна МИРа «Тупак Амару» во главе с Лобатоном пока еще действовала, хотя в официальных сводках военные сообщали о постоянных стычках, в которых повстанцы неизменно несли большие потери. Если верить газетам, Лобатон со своими людьми укрылся в сельве и получил поддержку у амазонских племен, главным образом у индейцев асханика, чьи поселения разбросаны на территории между реками Эне, Перене, Сатипо и Анапати. Прошли слухи, будто на индейские общины асханика Лобатон произвел такое впечатление, что они приняли его за Итоми Пава, мифического героя, древнего борца за справедливость, который, согласно легенде, должен однажды вернуться на землю, дабы восстановить могущество своего народа. Военные самолеты сбрасывали бомбы на лесные деревни, как только возникало подозрение, что там скрываются партизаны.

После ряда неудачных попыток разыскать мадам Арну я решил все-таки наведаться к ее мужу в ЮНЕСКО – под тем предлогом, что желаю в свою очередь пригласить их на ужин. Сперва я зашел поздороваться с господином Шарнезом и коллегами из испанского отдела. Затем поднялся на седьмой этаж, в святая святых, где размещались кабинеты высокого начальства. Еще стоя в дверях, я увидел расстроенное лицо и маленькие усики месье Арну. Узнав меня, он как-то странно дернулся, и я сразу заметил, что держится он непривычно угрюмо, словно мое появление было ему очень не по душе. Может, он болен? За те несколько недель, что мы не встречались, он, казалось, постарел лет на десять. Месье Арну неуверенно протянул мне руку, не произнеся при этом ни слова. Просто уставил на меня сверлящий взгляд маленьких мышиных глазок и ждал, пока я заговорю первым.

– Меня долгое время не было в Париже, я работал в Вене, потом в Риме – целый месяц. И теперь хотел бы пригласить вас с супругой на ужин, в любой из ближайших вечеров, когда вам будет удобно.

Месье Арну продолжал молча смотреть на меня и вдруг сильно побледнел, вид у него был отчаянно несчастный, и он кривил рот, словно ему трудно говорить. У меня задрожали руки. Неужели он сейчас скажет, что жена его умерла?

– Ах, так значит, до вас новость еще не дошла? – проговорил он сухо. – Или ломаете комедию?

Я растерялся и не знал, что ответить.

– Весь ЮНЕСКО уже в курсе, – добавил он совсем тихо, с горькой усмешкой. – Я стал посмешищем для всей нашей конторы. Жена меня бросила, и я понятия не имею, ради кого. Подумывал уже и о вас, господин Сомокурсио.

У него сорвался голос, прежде чем он произнес мою фамилию до конца, и дрожал подбородок, мне даже почудилось, будто он стучит зубами. Я выдавил из себя, что очень сожалею, что я, конечно, ничего не знал, и стал снова, как последний дурак, объяснять, что, мол, целый месяц отсутствовал, работал в других городах, сперва в Вене, потом в Риме… Я распрощался, не услышав от месье Арну ни слова в ответ.

Новость была совершенно неожиданной, и я был до такой степени потрясен, что в лифте почувствовал приступ тошноты и, едва двери открылись, побежал в маленькую туалетную комнату, расположенную в коридоре, и там меня вывернуло наизнанку. С кем и куда она убежала? А может, до сих пор живет со своим любовником в Париже? Меня еще долго преследовала мысль, что те два дня, которые она решила мне подарить, были прощанием. Чтобы потом я сильнее тосковал. Так хозяин швыряет собакам объедки, Рикардито. После нашего мимолетного разговора с месье Арну дни потянулись черной чередой. Впервые в жизни меня стала мучить настоящая бессонница. Ночи напролет я лежал, обливаясь потом, пяля глаза в темноту, сжимая в руке зубную щетку «Герлен», которую отныне держал на тумбочке как амулет. Я лежал и пережевывал свои ярость и ревность. Утром вставал совершенно разбитым, тело сотрясал озноб, мне ничего не хотелось делать, не хотелось есть. Врач посоветовал попить нембутал, но и с ним я не столько спал, сколько проваливался в беспамятство. Я совсем раскис. Просыпался в тревоге, в голове громоздились всякие планы, чувствовал себя словно с жуткого похмелья. Я последними словами клял себя за то, что несколько лет назад, повел себя как законченный идиот и отправил ее на Кубу, поставив нашу с Паулем дружбу выше своей любви. Удержи я ее тогда, сейчас были бы вместе, и жизнь моя не превратилась бы в сплошную бессонницу, дикую пустыню, поток тупой ярости.

Выйти из состояния медленного душевного распада мне помог господин Шарнез, предложив месячный контракт. И я готов был на коленях благодарить его за это. Монотонная работа в ЮНЕСКО оказалась лучшим лекарством, и я начал понемногу справляться с кризисом, в который ввергло меня исчезновение бывшей чилийки, бывшей партизанки и бывшей мадам Арну. Как, интересно, зовется она теперь? Какое имя, какую историю, какую личность придумала себе на новом жизненном этапе? Очередной любовник – наверняка очень влиятельный человек, куда до него советнику генерального директора ЮНЕСКО, теперь уже слишком незначительному для ее амбиций. Поэтому она его растоптала, смешала с грязью. Что ж, в то последнее утро она откровенно меня предупредила: «Навсегда я осталась бы только с человеком очень богатым и сильным». Я был уверен, что на сей раз мы расстались окончательно. Что ж, Рикардо, ты должен смириться и забыть перуаночку с тысячью личин, заставить себя поверить, что то был всего лишь дурной сон.

Но через несколько дней после того, как я вернулся на работу в ЮНЕСКО, ко мне в кабинет явился месье Арну собственной персоной. Я трудился над докладом, посвященным двуязычному образованию в странах Африки в зоне Сахары.

– Я хотел бы извиниться за то, что встретил вас не слишком вежливо, – начал он не без некоторого смущения. – У меня было ужасное настроение.

И пригласил поужинать с ним. Я, конечно, понимал, что этот ужин катастрофическим образом подействует на мое душевное состояние, но любопытство и желание узнать, что же произошло на самом деле, оказались сильнее здравого смысла. Я принял приглашение.

Мы пошли в ресторан «Chez Eux»,[36] расположенный в Седьмом округе, неподалеку от моего дома. Это был самый неприятный и тягостный ужин в моей жизни. Но и безусловно важный, потому что я многое узнал про экс-мадам Арну, узнал, как далеко она зашла в поисках жизненной стабильности, гарантию которой, по ее убеждению, давало только богатство.

В качестве аперитива мы заказали виски со льдом и перье, потом – красное вино и еду, к которой ни один из нас по сути так и не притронулся. В этом ресторане было фиксированное меню, составленное из деликатесов, которые подавались в особого рода кастрюльках, и наш стол постепенно заполнялся изысканными яствами – паштетами, улитками, салатами, рыбой и мясом, – и все это изумленные официанты уносили почти нетронутым, чтобы освободить место для разнообразных десертов, причем одно блюдо являло собой нечто, плавающее в кипящем шоколаде. Они никак не могли взять в толк, почему мы пренебрегаем такой роскошью.

Робер Арну поинтересовался, когда я познакомился с его бывшей женой. Не так давно, соврал я, году в 1960-м или 1961-м, в Париже, когда она готовилась к отправке на Кубу – МИР послал некоторых своих членов в тренировочные лагеря.

– То есть вам ничего не известно о ее прошлом, ее семье, – кивнул месье Арну, словно разговаривая с самим собой. – Я всегда знал, что она меня обманывает. По крайней мере, когда речь заходила о ее родителях и детстве. Но я находил этому оправдания. Мне казалось, что она лгала, потому что стыдилась среды, из которой вышла. Происхождение ее, надо полагать, было самым незавидным, так ведь?

– Понятия не имею. Она редко касалась этой темы. Вернее, вообще никогда и ничего не рассказывала про свою семью. Но я совершенно уверен, что она из самых низов.

– Меня все это страшно огорчало, я легко могу себе представить, какой клубок социальных предрассудков опутывает перуанское общество: родовитая знать, презирающая простолюдинов, расизм, – перебил он меня. – Якобы она училась в «Софиануме», лучшей монастырской школе Лимы, где воспитываются только девочки из высшего общества. Якобы отец ее был хозяином хлопковых плантаций. Якобы она порвала со своей семьей из идейных соображений, решив пойти в революцию. Господи, какая там революция! Подобные дела ее ничуть не волновали, это я быстро понял! За все время нашего знакомства я не слышал от нее ни слова про политику. Она согласилась бы на что угодно, лишь бы вырваться с Кубы. Даже выйти за меня замуж. Когда мы оттуда уехали, я предложил ей побывать в Перу – чтобы познакомиться с ее семьей. Она, разумеется, наплела с три короба: мол, раз она была членом МИРа и ездила на Кубу, ее, как только она сунется в Перу, тотчас арестуют. И я прощал ей любые выдумки. Объяснял их какими-то комплексами. Просто она успела заразиться предрассудками – социальными и расовыми, – которые так сильны в латиноамериканских странах. Поэтому и придумала себе подобающее прошлое – девочки из аристократической семьи.





Читайте также:





Читайте также:
Почему двоичная система счисления так распространена?: Каждая цифра должна быть как-то представлена на физическом носителе...
Почему люди поддаются рекламе?: Только не надо искать ответы в качестве или количестве рекламы...
Как вы ведете себя при стрессе?: Вы можете самостоятельно управлять стрессом! Каждый из нас имеет право и возможность уменьшить его воздействие на нас...
Как построить свою речь (словесное оформление): При подготовке публичного выступления перед оратором возникает вопрос, как лучше словесно оформить свою...

©2015 megaobuchalka.ru Все права защищены авторами материалов.

Почему 3458 студентов выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.01 сек.)