Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь

К вопросу о теории невидимого гуся 14 страница





Она сковырнула большим пальцем крошечную пробку из флакончика и высыпала драгоценные янтарно-желтые горошинки на сочную ягоду. Интересно, больно будет или быстро? Хотя, впрочем, какая разница, ведь она получит свободу. Она вскрикнет и упадет на пол, и все гости отпрянут, потрясенные утратой, постигшей Белари. Белари будет унижена и, что более важно, лишится такой ценности, как близнецы-флейты. И снова окажется в похотливых руках Вернона Веира.

Лидия не сводила глаз со смертоносной ягоды. «Сладкая, – подумала Лидия. – Смерть должна быть сладкой». Она заметила, что Белари наблюдает за ней с ласковой улыбкой, – без сомнения, ей приятно, что кто-то еще, как и она, питает слабость к сладкому. Лидия внутренне ликовала, предвкушая то мгновение, когда Белари станет свидетельницей ее мятежа. Она поднесла клубнику к своим губам.

Вдруг ее осенила новая идея, словно кто-то шепнул ей на ухо.

В миллиметре от смерти Лидия застыла, затем повернулась и протянула ягоду клубники своей госпоже.

Она предлагала ягоду со всем почтением, со смирением существа абсолютно подчиненного. Склоняя голову, она преподнесла ягоду на бледной ладони, призвав все свое умение, изобразила верную подданную, отчаянно желающую угодить. Она затаила дыхание, не замечая больше никого и ничего вокруг. Все гости, их разговоры – все исчезло. Наступила кромешная тишина.

Остались только Белари и ягода клубники. И застывшее мгновение восхитительной вероятности.

 

Кевин Брокмейер
Краткий курс истории мертвых

 

 

Роман «Правда о Селии» («The Truth About Celia») Кевина Брокмейера стал одним из наших любимых в прошедшем году. Писателю принадлежат также сборник «Вещи, которые падают с неба» («Things That Fall from the Sky») и роман для детей «Город имен» («City of Names»). За рассказ «Эти руки» («These Hands») автор был удостоен премии О. Генри. В настоящее время Брокмейер работает над вторым романом для детей.

«Краткий курс истории мертвых» был впервые опубликован в «The New Yorker». Этот рассказ отмечает второе появление автора в сборнике «Лучшее за год» и обещает перерасти в роман с тем же названием.



 

Когда слепец прибыл в город, он перво-наперво заявил, будто пропутешествовал по пустыне, состоявшей из живого песка. Он-де умер, а потом – хлоп! – вдруг оказался в пустыне. Эту историю он рассказывал всем, кто соглашался послушать. Рассказывал и мерно кивал головой в такт звукам людских шагов. С его бороды и вправду потоком сыпался рыжий песок. По словам слепца, пустыня была голая и безлюдная. И шипела на него, точно змея. Вот по этой-то пустыне он шагал много-много нескончаемых дней, пока сыпучие дюны вдруг не взвились из-под ног, хлеща его по лицу, затем всё неожиданно успокоилось… и принялось биться, словно огромное сердце. Он ясней ясного слышал этот звук.

Слепец говорил: лишь в тот миг, когда о его кожу крохотными стрелами бились мириады летящих песчинок, он как следует осознал, что и впрямь умер.

Джим Сингер, державший бутербродную неподалеку от памятников, утверждал иное. Якобы он ощутил покалывание в кончиках пальцев – и перестал дышать.

– Это все мое сердце, – повторял он, постукивая себя по груди. – Ну надо же, в собственной постели!

Перестав дышать, он закрыл глаза, а когда снова открыл их, то увидел себя в поезде. В полуигрушечном поезде вроде тех, на которых в парках развлечений катаются дети. Рельсы вились среди густого леса, только вот золотисто-коричневые стволы при ближайшем рассмотрении оказались жирафами, чьи длинные шеи тянулись к небу, словно сучья деревьев. Поднялся ветер и начал сдувать пятна со спин у жирафов. Пятна кружились, как листья, подхваченные движением поезда.

Ему, помнится, понадобилось некоторое время, чтобы понять: биение, которое он слышал, не имело ничего общего с перестуком колес по рельсам.

Девушка, которой нравилось стоять под тополем в парке, рассказывала, что нырнула в океан цвета сушеных вишен. Поначалу вода подхватила ее и удержала на поверхности, и она долго лежала на спине, бесцельно плавая кругами и распевая по очереди все популярные песни, которые знала. Однако потом зарокотал гром, облака неожиданно лопнули, и сверху посыпались… шарикоподшипники. Целый дождь шарикоподшипников, прямо-таки ливень.

– Я стала глотать их, – рассказывала девушка, поглаживая растрескавшийся ствол старого тополя. – Я проглотила их много-много… Сама не знаю зачем.

Наглотавшись, она отяжелела, точно мешок со свинцом, и стала медленно погружаться в глубину океана. Мимо нее проносились косяки рыб, ярко сверкающих синей и золотой чешуей… А отовсюду раздавался тот самый звук, что слышали и все остальные, – биение колоссального сердца.

Вот так каждый рассказывал о своем переходе оттуда – сюда, и их удивительные истории различались не меньше, чем сами жизни этих десяти миллиардов людей. Рассказы именно о смерти были куда менее разнообразны. В конце концов, прервать земные дни человека может лишь ограниченное количество причин. Остановится сердце, или что-то произойдет с головой, или случится одна из этих новомодных болезней… А вот путь перехода был у каждого свой. И за все время не повторился ни единого разу.

Лео Палей, например, говорил, будто видел, как атомы его тела начали разбегаться в разные стороны, словно укатившиеся мраморные шарики, вот только разбежались они по всей Вселенной, ни больше, ни меньше. А потом взяли и собрались вместе прямо из ничего. Если же верить Ханбингу Ли, он очнулся в теле фруктовой тли, вгрызающейся в спелый персик, – и прожил с ней всю ее короткую жизнь. А Грациелла Кавазос вовсе произносила всего четыре слова: «Из меня пошел снег!» И всё, и лишь застенчиво улыбалась, когда кто-нибудь интересовался подробностями.

Одним словом, истории вправду были совершенно неповторимыми – каждая из десяти миллиардов. Единственным, что кочевало из одного рассказа в другой, было вышеупомянутое биение – то ли барабан, то ли насос.

Кое-кто утверждал, будто этот звук по-прежнему можно было услышать. Стоило только сосредоточиться и подождать, и он проявлялся сквозь все прочие городские шумы – гудки и тормоза автомобилей, звон колокольчиков на дверях ресторанов, цокот и шарканье обуви по тротуарам. Доходило до того, что группы людей собирались где-нибудь в парке или на крыше здания просто для того, чтобы послушать. Они усаживались спинами друг к дружке и тихо сидели… «Ба-дум. Ба-дум. Ба-дум…» Прислушиваться к заветному биению было все равно что пытаться проследить за птицей в полете. Бот она отрывается от земли, взмывает в вышину, превращается в точку и наконец совсем пропадает из виду…

Люка Симс в первую же неделю по прибытии в город обнаружил старый мимеограф и надумал издавать газету. Теперь по утрам он стоял перед кафе на набережной реки и раздавал людям оттиски. Газета называлась «Листок новостей и размышлений Л. Симса». Один из выпусков «Листка Симса», как по-простому называли газету горожане, был полностью посвящен проблеме этого звука. В частности, выяснилось, что по завершении перехода биение продолжало слышать менее двадцати процентов проинтервьюированных Люка людей. Но почти все сходились на том, что оно всего более походило, да попросту не могло быть ничем иным, кроме как биением сердца. А значит, вставал вопрос об источнике звука. Сердца горожан никак не могли его производить, ведь они больше не бились. Старик Махмуд Касим, например, полагал, что речь шла не о настоящем звуке, а, скорее, о воспоминании. Он так считал потому, что, когда-то услышав, более не мог его уловить, и тем не менее звук по сей день отдавался у него в ушах. А вот женщина, торгующая браслетами возле реки, была уверена, что то билось сердце самого мира – кипящее и сверкающее место, сквозь которое ей довелось падать по пути в город.

«Что же до вашего покорного слуги, – так завершалась статья, – я разделяю мнение большинства. Лично я всегда подозревал, что биение, которое мы слышим, есть пульс тех, кто еще продолжает жить. Живые носят нас в себе, словно жемчужины. Мы остаемся здесь лишь до тех пор, пока о нас помнят…»

Люка сам понимал, что метафора с жемчужинами получилась неуклюжей, поскольку жемчужина всегда переживает устрицу, причем намного. Однако первое правило газетного бизнеса гласит: изволь успевать к сроку. Так что стремление к совершенству Люка уже давным-давно не обременяло.

Каждый день в город прибывали все новые люди, и тем не менее город безотказно их принимал. Так, идя но улице, за многие годы вроде бы изученной во всех мелочах, совершенно неожиданно можно было обнаружить не только новое здание, но даже целый квартал. Карсону Маккохрену, водителю одного из лаково-черных уличных такси, приходилось перерисовывать городскую карту чуть ли не каждую неделю. Благо ему по двадцать-тридцать, а то и по пятьдесят раз на дню приходилось брать пассажира – новичка в городе, и к тому же доставлять его по адресу, о котором он, Карсон, прежде слыхом не слыхивал! Народ прибывал из Африки, Азии, Европы и из обеих Америк. Из шумных мегаполисов и с крохотных островков, затерянных посреди океана… Таков уж был обычай живых: со временем все они умирали. Однажды появился старый-престарый музыкант. Едва попав в город, он пошел в квартал, сплошь выстроенный из красного кирпича, и принялся играть на своем аккордеоне, извлекая из инструмента медленные, печальные вздохи. А еще был ювелир – совсем молодой парень, что устроился на углу Кленовой и Кристофер-стрит и стал продавать бриллианты, вправленные в серебро. На том же самом углу уже лет тридцать как обосновался ювелирный магазинчик Джессики Офферт, но появление конкурента Джессику ничуть не расстроило. Наоборот, она каждое утро приносила ему кружечку свежего черного кофе, и они посиживали у него в гостиной, точно старые друзья, попивая кофе и обсуждая городские сплетни. Ее лишь удивляла его молодость… Но что поделаешь, в те дни в город прибывало огромное количество молодых. Многие были попросту детьми, и они либо носились у Джессики под окном на рокочущих скейтбордах, либо мчались куда-то на площадку для игр. Одному мальчику с пятном от клубники на щеке нравилось воображать, будто деревянные лошадки, на которых он качался, были настоящими живыми лошадьми – теми, что он привык кормить и чистить дома, на ферме… пока не погиб вместе с ними во время бомбежки. Другому нравилось стремительно сбегать вниз по склону. Он молотил пятками гравий и думал о родителях и двоих старших братьях, еще остававшихся в живых. Ибо они у него на глазах оправились от той же болезни, что медленно, но верно свела в могилу его самого. Паренек не любил об этом рассказывать…

А произошло это все во время войны. Правда, никто не мог достоверно припомнить – какой именно.

 

Время от времени кто-нибудь из мертвых – конечно, из тех, кто едва завершил переход, – по ошибке принимал город за Рай небесный. Это заблуждение очень скоро развеивалось. В самом деле, что за Рай, где утром ты просыпаешься от рева и грохота мусоровоза, где тротуар пестрит пятнышками жевательной резинки, а с реки несет тухлой рыбой? Ну и Адом город, естественно, тоже не мог быть. Трудно вообразить, чтобы в Аду существовали булочные и пекарни, чтобы там рос кизил, чтобы там бывали пронзительно-синие дни, от красоты которых аж ломит в затылке… Таким образом, город не являлся ни Раем, ни Адом… Впрочем, к обычному миру он тоже ни в коей мере не принадлежал. Его обитатели все больше склонялись к убеждению, что он являл собой некое продолжение жизни, нечто вроде внешней комнаты – и в ней они задержатся лишь до тех пор, пока о них будет помнить хоть кто-нибудь из живых. Умрет последний, с кем они были лично знакомы, – и придется перенестись куда-то еще. И ведь правда, жители города действительно в основном исчезали лет через шестьдесят-семьдесят после прибытия. Рассказывали о некоторых мужчинах и женщинах, что задерживались на гораздо более долгий срок, измерявшийся столетиями… Но такие россказни бытуют всегда и везде, и как знать, можно ли им верить?

У каждой соседской общины имелось место сбора – такое место, куда люди сходились обменяться новостями из мира живых. В квартале памятников для этой цели служила колоннада, в складском районе – таверна под названием «Одна-единственная», а около оранжереи, стоящей в центре тепличного хозяйства, работал «Русский чайный дом» Андрея Калатозова. Калатозов разливал чай из медного начищенного самовара и подавал фарфоровые чашки на полированных деревянных подносах. Его жена и дочь умерли несколькими неделями раньше его самого. Их погубил взрыв старой мины, обнаружившейся в семейном саду. Андрей видел в кухонное окно, как это случилось… Лопата жены ударила по какому-то куску металла, до того изъеденному ржавчиной и обросшему землей за множество десятилетий, что никто и не догадался, что это было такое… пока оно не взорвалось. Через две недели Андрей взял бритву и рассек себе горло, надеясь на встречу с родными на небесах. И эта надежда сбылась. Теперь дочь и жена улыбались посетителям, принимая у них пальто около входа. Калатозов все посматривал на них, нарезая лимон и раскладывая ломтики на блюдце… Счастливейший человек, что уж тут говорить! Чем бы на самом деле ни являлся город, для него это точно был Рай. Теперь он с утра до вечера слушал разговоры посетителей, обсуждающих свежие слухи о войне. Американцы снова поссорились с Ближним Востоком. Китай, Испания, Нидерланды, Австралия – все не ладили между собой. Бразилия вовсю разрабатывала новый мутагенный вирус, способный противостоять какой угодно вакцине… А может, не Бразилия, а Италия? Или Индонезия?.. Ходило столько слухов, что разобраться не представлялось возможным.

Время от времени в подобные центры общения забредали те, кто умер всего день-два назад. Когда они входили в таверну или чайную, оказывались на прибрежном рынке или у колоннады – кругом них тотчас собирались легионы умерших и принимались требовать новостей.

Вопросы звучали обычно одни и те же.

– Ты где жил?

– Про Центральную Америку что-нибудь слышно?..

– А правду говорят про полярные шапки или все болтовня?

– Кузена моего не встречал? Он в Аризоне жил, Льюис Зайглер его звали…

– А на Африканском побережье что происходит, не в курсе?

– Ну расскажи нам, ну расскажи хоть что-нибудь…

Киран Пател большую часть жизни – а прожила она чуть не сто лет – занималась тем, что продавала бусы туристам около одной из бомбейских гостиниц. Она говорила: последнее время ее родину посещало все меньше путешественников, но по большому счету это не имело значения, поскольку ее страна пришла в изрядный упадок. Бусы из слоновой кости, которыми она в изобилии торговала в молодости, сперва стали редким товаром, а последнее время почти вовсе исчезли. Немногочисленные уцелевшие слоны сидели по клеткам в зоопарках иных государств. На закате дней своих под видом «доподлинных бус из слоновой кости» Киран сбагривала туристам соответствующего цвета пластиковые шарики, массовое производство которых успешно наладили корейские фабрики. Но и это, собственно, имело весьма мало значения. Туристы, которых привлекал ее лоток, в жизни не распознали бы подделки.

Шестнадцатилетний Джеффри Фэллон явился из Парк-Фоллс, штат Висконсин. Он сообщил, что боевые действия еще не распространились от побережий в глубь страны, а вот зараза уже добралась – чему сам он был живым подтверждением.

– Ну, не живым… ходячим, лучше сказать, – поправлялся парнишка.

Супостатом первоначально был Пакистан. Потом – Аргентина и Турция, а дальше он начинал путаться.

– Чего вы от меня-то хотите? – пожимал он плечами. – Я, собственно, больше всего по своей девчонке скучаю…

Эту девчонку звали Трейси Типтон, и она любила брать его за мочку уха зубами, а передние зубы у нее были неровные, и когда она так делала, все его тело напрягалось и звенело подобно гитарной струне. Он думать не думал о своих ушах до того дня, когда она впервые потянулась к ним губами… Но вот теперь он был мертв – и только про них и думал. Кто бы мог предугадать, а?..

Еще был мужик, что день-деньской катался вверх-вниз на эскалаторах торгового пассажа на улице Гинза. Он никому не называл своего имени. Когда люди спрашивали его о последних прижизненных воспоминаниях, он лишь энергично кивал головой, громко хлопал в ладоши, произносил «Бум-м!» и делал жест, как будто рассыпал конфетти.

 

В центре города стояли громадные здания из стекла и пластика, чьи зеркальные окна отражали небо и облака. Несколько сотен кварталов – и небоскребы сменялись домами попроще: из камня, кирпича и дерева. Правда, происходила эта смена весьма постепенно, а улицы были так оживленны, что можно было отшагать подряд несколько часов и тогда лишь заметить, как изменились архитектурные стили. Вдоль тротуаров тянулись кинотеатры, спортивные залы, несчетные магазины, баскетбольные площадки и всевозможные прочие заведения. От библиотек до табачных лавочек, от прачечных до химчисток. А еще в городе имелись многие сотни храмов – правду сказать, не менее чем по сотне в каждом квартале. Пагоды, мечети, часовни и синагоги стояли, зажатые между овощными рынками и пунктами видеопроката, – лишь вздымались высоко в небо кресты, минареты и купола. На самом деле многие мертвые успели отбросить свою прежнюю религиозность, ибо убедились: реальное посмертие очень мало походило на ту блистательную будущность, что при жизни обещало им священство. Но не меньше было и тех, кто, наоборот, продолжал страстно придерживаться своей веры, а также новообращенных. Сермяжная правда состояла в следующем: никто доподлинно не знал, что его ожидало по окончании пребывания в городе. А из того факта, что после смерти ты покамест не встретился со своим Богом, отнюдь не следовало, что этого однажды не произойдет…

Именно такой философии придерживался Хосе Тамайо, раз в неделю работавший добровольным сторожем церкви Святого Сердца. По воскресеньям он ждал у западной двери, пока не закончится вечерняя служба, а когда прихожане растворялись в лабиринтах городских улиц – мыл пол, протирал алтарь и скамейки, пылесосил подушечки для причастия. Покончив с этим, он выходил наружу и осторожно преодолевал спуск из семнадцати ступенек – туда, где стоял слепой и разглагольствовал о своем путешествии через пустыню, – и шел к себе домой через улицу. Хосе когда-то повредил колено во время футбольного матча, и теперь, стоило ему как следует вытянуть ногу, в суставе взрывалась крохотная звездочка боли. Последствия травмы никуда не делись даже после перехода, и Хосе воздерживался от долгах и далеких прогулок. Собственно, поэтому он и подрабатывал в церкви Святого Сердца: она была попросту ближайшей. В юности он был методистом и принадлежал к единственной некатолической религиозной организации, существовавшей в городке Хуан-Тула. Теперь он часто вспоминал о том, как они с одноклассниками по воскресной школе проникли в церковную кладовку и стибрили упаковку из шести баночек шипучки. Тут как раз явился учитель, и они поспешно прикрыли дверь, и только узенький лучик света проникал в щель, выхватывая из темноты ручку тележки, нагруженной складными стульями. Плотно упакованных стульчиков было много – может, сорок, а то и все пятьдесят. Хосе явственно помнил, как смотрел на эту тележку, вслушиваясь в учительские шаги, а пузырьки газировки лопались у него на языке и щекотали небо…

Мертвых часто удивляли подобные воспоминания. Они могли месяцами не вспоминать о домах и дворах, где довелось вырасти, о былых взлетах к славе и падениях в бездны стыда, о работе, повседневной жизни и увлечениях – обо всем, что заполняло и постепенно поглотило их жизни, – и вот поди ж ты, какой-нибудь мимолетный, незначительный эпизод прожитого являлся на ум по тысяче раз за день.

Женщина, просившая подаяние в подземке, припоминала, как некогда уплетала булочки с крабами и хреном на каком-то причале в Чесапикском заливе. Мужчина, что зажигал газовые рожки в театральном квартале, вспоминал, как вытащил баночку консервированных бобов из самой середины пирамиды, выложенной в супермаркете, – и ощутил забавную гордость, когда остальные баночки остались стоять на местах. Андреас Андреопулос, программист, все сорок лет своей взрослой жизни сочинявший компьютерные игры, вспоминал, как прыгал под деревом, чтобы сорвать листочек, как открыл модную лавочку, где можно было понюхать издающих аромат насекомых, и еще – как однажды он написал свое имя на боку запотевшей пивной кружки. Эти малозначительные воспоминания постоянно вертелись в его мыслях, настолько перевешивая все остальные, что впору было задуматься, – а не в них ли состоял весь смысл прожитой жизни?.. Иногда Андреас подумывал о том, чтобы объединить их в автобиографию, – только эти мелочи, а о работе и семье даже не упоминать… Автобиографию он собирался писать от руки на нелинованной бумаге. К компьютеру он больше прикасаться не намеревался.

А еще в городе были места, где собирались такие толпы народу, что невозможно было двинуться с места, не задев чью-нибудь руку, или бедро, или брюшко. По мере прибытия мертвецов таких уголков становилось все больше. Не то чтобы в городе перестало хватать места для всех обитателей, – просто, если людям хотелось собраться вместе, это происходило в конкретных точках, и толпы все время росли. Те, кто дорожил своим уединением, научились их избегать. Если же они хотели непременно посетить открытую площадь в районе памятников или фонтаны в квартале неоновых огней, – им пришлось бы ждать, пока население оскудеет. Такое обычно происходило во время войны, голода или эпидемий.

Парк возле реки, несомненно, был самым оживленным из всех посещаемых и многолюдных мест в городе. Там имелся ряд белых павильонов и длинный газон с настоящей живой травой. Вдоль дорожек продавались воздушные змеи и прохладительные напитки, а нагромождения валунов делили берег на множество аккуратно закругленных бухточек. Как-то раз из одного павильона вывалился мужчина с длинной седой бородой и пышными белыми волосами и побрел сам не зная куда, наталкиваясь на прохожих. Всем, кто видел его, сразу стало ясно, что он только-только совершил переход. Он рассказал, что при жизни был вирусологом. Последние пять дней ему пришлось карабкаться по ветвям гигантского клена, так что одежда вся пропиталась сладким соком и липла к телу. Кажется, он полагал, что и все бывшие в парке лазали с ним вместе по дереву. Когда кто-то спросил его, как же он умер, он тяжело вздохнул и долго молчал, прежде чем ответить:

– Это верно, я помер… Спасибо, напомнили, а то я без конца забываю. Все-таки они сделали это, сукины дети! Нашли способ, как все похерить… – Выдрал из бороды сгусток кленового сока и поинтересовался: – Эй, а заметил кто из вас это мерное буханье в древесном стволе?..

Вскоре после этого город и начал запустевать.

 

Однокомнатный офис «Листка новостей и размышлений Л. Симса» помещался в одном из старейших городских зданий, сложенном из темного, как шоколад, кирпича и больших блоков серебристого гранита. С верхних этажей шпалерами свисал бледно-желтый мох, достигая козырька над входной дверью. По утрам Люка Симс принимался крутить свой мимеограф, и солнце щедро лилось в комнату сквозь эти полотнища мха, окутывая все теплым сиянием, густым и желтым, как масло. А временами, когда Люка смотрел в окошко на город, ему казалось, будто он смотрит сквозь стену вянущего леса.

К семи часам он обычно успевал отпечатать несколько тысяч экземпляров своего листка и нес их в кафе у реки, чтобы вручать прохожим. Ему нравилось думать, что каждый, кто брал у него газетку, прочитывал ее и потом передавал кому-то другому, чтобы и тот в свою очередь поступил так же… Правда, он знал, что так происходило далеко не всегда. По дороге домой он обязательно замечал хотя бы несколько экземпляров своего листка торчащими из мусорных баков, и бумага уже жухла на солнце. Тем не менее, заглядывая в кафе, он обязательно видел двадцать-тридцать людских голов склоненными над последним выпуском «Листка Симса». Последнее время он писал все меньше статей о городских событиях и все больше – о мире живых, черпая сведения из интервью с новоприбывшими. Большинство из них составляли жертвы так называемой эпидемии. Люка подметил: эти люди необычно часто моргали, щурились и терли глаза. Оставалось гадать, было ли это следствием той напасти, что свела их в могилу.

Каждый день Люка видел сквозь витрину кофейни одни и те же лица. СОТНИ ЖЕРТВ ВИРУСА В ТОКИО! – сообщали заголовки «Листка». – НОВЫЕ ЦЕНТРЫ РАСПРОСТРАНЕНИЯ ВИРУСА ОБНАРУЖЕНЫ В ЙОХАННЕСБУРГЕ, КОПЕНГАГЕНЕ, ПЕРТЕ! Эллисон Браун, что пек на кухне сладкие булочки, всегда ждал, чтобы Люка ушел, и лишь потом просматривал заголовки. Его жена была поэтессой из тех, что имеют обыкновение с капризным видом околачиваться поблизости, дожидаясь, пока он не прочтет ее наисвежайшие творения, – а он терпеть не мог, чтобы за ним вот так наблюдали. ИНКУБАЦИОННЫЙ ПЕРИОД МЕНЕЕ ПЯТИ ЧАСОВ! ЗАРАЗИШЬСЯ В ПОЛДЕНЬ – УМРЁШЬ ЕЩЁ ДО ПОЛУНОЧИ! Шарлотта Сильвэн маленькими глоточками потягивала кофе, выискивая в газете упоминания о Париже. Она не была в Париже вот уже пятьдесят лет, однако продолжала считать его своим родным городом. Однажды она увидела в первых строках статьи слово «Сена», и ее пальцы невольно стиснули бумажный листок… Но оказалось, что то была всего лишь опечатка – имелось в виду слово «сиена», то бишь охра, и свидание с домом снова не состоялось. ВИРУС РАЗНОСИТСЯ ПО ВОЗДУХУ И ПО ВОДЕ. ДВА МИЛЛИАРДА УМЕРШИХ В АЗИИ И ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ! Май Мастада Рю любила играть в слова. Каждое утро она дважды прочитывала «Листок Симса»: первый раз – ради содержания статей, а второй – выискивая случайные либо скрытые интересности вроде палиндромов и анаграмм, да просто букв своего собственного имени, раскиданных по другим словам. Она находила их безошибочно. «СУТОЧНАЯ СМЕРТЬ» ПЕРЕСЕКАЕТ АТЛАНТИКУ. СМЕРТНОСТЬ ДОХОДИТ ДО СТА ПРОЦЕНТОВ!

Люди, имевшие обыкновение ходить по городу от двери к двери, – евангелисты и мелкие торговцы, податели разного рода петиций и переписчики жителей, – все эти люди начали замечать кое-что странное. Они в один голос утверждали, что число горожан пошло на убыль. Там, где всего несколько недель назад было буквально не протолкнуться, теперь обнаруживались пустые комнаты и безлюдные здания. Да и на улицах заметно поубавилось народу. И не то чтобы люди перестали умирать, – наоборот, нынче они мерли как никогда. Они прибывали тысячами, сотнями тысяч – каждый час, каждую минуту. Целыми домами, школами, селениями. Но на каждого, только что проделавшего переход, приходилось по двое-трое исчезнувших. Рассел Хэнли продавал метлы, собственноручно связанные синтетическими веревками из кедровых веток. Так вот, он сказал, что город уподобился дырявой кастрюле.

– Сколько в нее воды ни лей, – заявил Хэнли, – она тут же вся как есть вытекает!

У него был лоток в квартале памятников. Там он вязал свои метлы и прямо на месте предлагал их многочисленным прохожим… которых последнее время насчитывалось какие-то жалкие сотни. И если их нынешняя псевдожизнь объяснялась, как в то верил Рассел, исключительно памятью живых, то что должно было произойти, когда эти самые живые, все сколько их есть, соберутся в городе? Что будет, когда та, другая, большая «кастрюля» – мир живых – окончательно опорожнится?

Не подлежало сомнению лишь одно – город в самом деле менялся. Жертвы эпидемии появлялись в нем, чтобы очень быстро исчезнуть, иногда буквально в считанные часы. Так исчезает весенний снег, который ночью окутывает землю, а утром бесследно тает от солнечного тепла. Однажды в сосновый квартал прибыл мужчина, облюбовал пустой магазинчик, нарисовал на витринном стекле цветным обмылком объявление: РЕМОНТ ЧАСОВ ШЕРМАНА. БЫСТРО И ПРОСТО! СКОРО ОТКРОЕМСЯ! – после чего затворил дверь, прошаркал куда-то в глубь помещения… и более не возвращался. Еще один сказал женщине, у которой провел ночь, что сходит на кухню за стаканом воды, а когда через несколько минут она его окликнула – не отозвался. Женщина стала искать его. Окошко рядом с туалетным столиком оказалось открыто, как если бы он выбрался на балкон… Вот только ни там, ни где-либо еще его так и не оказалось. Как-то раз ветреным и солнечным вечером в городе в полном составе появилось население маленького тихоокеанского островка. Эти люди устроились было на плоской крыше большого паркинга… лишь для того, чтобы исчезнуть еще до заката.

Перемены особенно бросались в глаза городским старожилам. Ни один из них понятия не имел, сколько же времени он здесь находится, и тем более – сколько каждому из них осталось; тем не менее в их пребывании здесь уже был устоявшийся распорядок, нечто такое, на что с определенностью можно было рассчитывать по завершении перехода. Каждый всенепременно обретал здесь дом, работу и общество друзей – причем все это на шесть-семь десятилетий. Понятно, о новых семейных кланах речи не шло, потому что никто здесь не старился, но вот собрать кругом себя родных и близких людей – это мог всякий.

Так, Мариама Эквензи почти тридцать лет подряд обитала на первом этаже небольшого здания в квартале белых мазанок. Это была рослая, стройная женщина, не утратившая неповторимой девической осанки. Она носила платья из батика такого цвета, каким дети рисуют солнце, так что соседи за несколько кварталов замечали ее приближение. Мариама работала в одном из множества городских сиротских приютов. Сама она считала себя неплохой учительницей, вот только дисциплину поддерживать не умела. Ей в самом деле частенько приходилось вверять своих подопечных заботам других взрослых, пока она гонялась за неслухами, сбегавшими с уроков. Она читала младшим ребятишкам книги о долгих путешествиях и о животных-оборотнях, а детей постарше водила в музеи и парки, после чего помогала им делать уроки. Многие из них вправду очень плохо себя вели, а слова употребляли такие, что Мариама поневоле краснела, но сердиться на них было превыше ее сил. Как она, бывало, ни притворялась разгневанной, ребятня видела ее насквозь. Таков уж был тяжкий крест Мариамы. Был у нее один паренек, Филипп Уокер, при малейшей возможности сбегавший на торговую улицу. Ему страшно нравилось удирать от топочущей сзади «училки», и она в самом деле не могла его поймать, пока он сам не валился на крылечко или скамейку, задыхаясь от хохота. Так вот, однажды он свернул в какой-то переулок, а когда выскочил с другого конца – «училка» так и не появилась. Час спустя Филипп вернулся в приют, пребывая в полной растерянности: и куда она подевалась?..





Читайте также:


Рекомендуемые страницы:


Читайте также:
Почему люди поддаются рекламе?: Только не надо искать ответы в качестве или количестве рекламы...
Как построить свою речь (словесное оформление): При подготовке публичного выступления перед оратором возникает вопрос, как лучше словесно оформить свою...
Личность ребенка как объект и субъект в образовательной технологии: В настоящее время в России идет становление новой системы образования, ориентированного на вхождение...
Почему двоичная система счисления так распространена?: Каждая цифра должна быть как-то представлена на физическом носителе...

©2015 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.

Почему 3458 студентов выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.017 сек.)