Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь


К вопросу о теории невидимого гуся 17 страница




Дэнни подошел ко мне, протянул руки, и я передала ему мяч. Он повертел мяч между ладонями. Мое имя осталось на оболочке, но оно стало ярче, словно надпись сделали заново. Дэнни покачал головой, дважды хлопнул себя ладонью по лбу, снова покачал головой. Потом вернул мяч и взял меня за руку.

Никогда раньше он этого не делал. Его ладонь была теплой, сухой и сильной. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Почувствуй и запомни».

Мак закончил письмо, вырвал листок из блокнота, а потом поднес ладони к тексту и пошевелил пальцами. Строчки задрожали и стали мерцать.

Рука Дэнни так напряглась, что мои косточки затрещали, но он вовремя опомнился и ослабил хватку. Я подняла голову и заглянула ему в лицо. Никаких эмоций.

– Мак, – окликнула мама.

– Миссис Сильвер?

Мак положил письмо на стол, выпрямился и посмотрел ей в глаза.

– Только дети верят в волшебные сказки.

– Разве только они?

Мама вздрогнула. По ее щеке скатилась слеза.

– Вера в сказку приносит боль.

– Почему?

Она заметно напряглась.

– Если ты существуешь, почему бы не случиться другим чудесам? Если ты можешь отправить послание между мирами, почему я не могу снова поговорить с дочерью?

– Вы можете поговорить со своей дочерью, – сказал Мак и посмотрел на меня.

– С другой дочерью, которая умерла.

Воцарилась тишина.

– Через те врата я никогда не проходил, – наконец сказал Мак.

– А люди проходят через те врата?

– Каждый когда-нибудь проходит, но я ни разу не встречал тех, кто вернулся бы обратно.

Из маминой груди вырвались рыдания. Ее плечи бессильно опустились, и она заплакала. Мак положил руку ей на колено. Мама закрыла глаза, откинула голову на спинку стула. Из-под опущенных ресниц катились слезы.

Я не знала, что делать. На похоронах Мириам я не могла ни о чем думать, только вспоминала о ней, представляла, как буду тосковать по своей сестре, и негодовала по поводу несправедливости. Я полностью отдалась своим переживаниям. И сама в тот момент хотела умереть.

У меня не было ни сил, ни времени задуматься, как чувствует себя наша мама.



С тех пор печаль время от времени возвращалась ко мне, но она была уже не такой острой и не столь длительной. Теперь я уже знала, что не остановлюсь посредине, у меня были силы, чтобы пережить свое горе и жить дальше.

О чувствах мамы я могла догадываться только потому, что она отказалась от тех занятий в своей жизни, которые так много значили для нее прежде. Например, она больше не занималась помощью бездомным.

Мама накрыла своей ладонью руку Мака, лежащую на ее колене, а другой рукой прикрыла лицо. Через пару минут она перестала всхлипывать и взяла себя в руки.

– Извините, – прошептала она.

Мак пожал ее руку, потом отпустил ее.

– Я должен отослать письмо. Я знаю, что отец обо мне беспокоится. Надеюсь, у меня получится.

– Да.

Мак свернул листок в манере оригами, и у него получилась маленькая замысловатая фигурка. Он засунул ее в солонку, завернул серебряную крышечку и держа в ладонях поднял к лицу. Полилась плавная незнакомая речь. Солонка трансформировалась на глазах. Сначала она изменила форму и стала похожа на яйцо, наполовину стеклянное, наполовину серебряное, затем вокруг него образовалась сверкающая радужная завеса и яйцо почти скрылось за ней. Глазам стало больно, и я на мгновение отвела взгляд.

Джефф наклонился на стуле и пристально смотрел на яйцо. Оно задрожало, качнулось в одну сторону, потом в другую, а затем исчезло, сопровождаемое высоким негромким звуком, напоминающим свисток далекого поезда.

– Она закрыла врата для меня, – произнес Мак. – Но может, послание пройдет сквозь врата.

Спустя тридцать секунд в нашей кухне прямо из воздуха появились мужчина и женщина. Они были ниже и стройнее любого из взрослых, виденных мной раньше, но с детьми их никак нельзя было спутать. У мужчины на непокрытой голове вились каштановые волосы, а глаза были серо-голубыми. Он выглядел вполне обычно, если не считать, что на нем были кольчуга, оливково-зеленый плащ и серебряный диск на лбу. Женщина была еще ниже, чем я, приблизительно четырех с половиной футов ростом. Заостренные кончики ушей выглядывали из копны длинных черных волос, а голубые льдинки глаз были в точности такими же, как у Мака. Ее странное одеяние больше напоминало черную лозу, обвившую тело, чем костюм из ткани.

Мужчина и женщина тотчас устремились к столу, схватили Мака в объятия и разразились целым водопадом певучих фраз. На лице Мака засияло такое счастье, что я не могла долго на него смотреть. Я сжала руку Дэнни и опустила голову.

Женщина отступила на шаг назад и обхватила голову Мака ладонями с длинными пальцами. Потом поцеловала в лоб и стала бранить. Он кивал и кивал, потом наконец оглянулся на отца, а тот обнял его и тоже заворчал, хотя и с улыбкой на лице.

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем они обратили на нас внимание. Мужчина легонько стукнул Мака по затылку и, все еще улыбаясь, посмотрел на нас с Дэнни.

Один взгляд, одна его улыбка, и я ощутила теплую волну одобрения, любви и благодарности. И еще горечь безотцовщины. Не понимаю, как такое могло прийти мне в голову, я ведь никогда не испытывала страданий по поводу ухода своего отца. Я просто поняла.

Дэнни ощутимо расслабился за моей спиной. Он кивнул. Мужчина тоже кивнул, потом улыбнулся маме и Джеффу. Они оба зашевелились на своих стульях.

Мужчина наконец отпустил плечи Мака, выпрямился, что-то сказал Маку, и тот обернулся к нам.

– Это мой папа! – объявил он, едва не прокричав эти слова.

– Я уже поняла, – ответила я дрожащим голосом.

– А это моя мама. Они вместе искали меня. Они никогда ничего не делали вместе!

Женщина потрепала Мака по щеке, легонько хлопнула его по губам, а потом окинула взглядом всех нас. Она улыбалась, но ее улыбка выглядела совсем иначе: так улыбаешься, когда кто-то берет твою картину, а ты не намерена была ее показывать. Женщина тоже произнесла несколько слов.

– Она благодарит вас за заботу обо мне, – перевел Мак.

– Добро пожаловать, – сказала мама, и ее голос тоже дрогнул.

Отец Мака повернулся к моей маме и что-то спросил. Ответил Мак. Тогда мужчина выпустил руку сына и подошел к маме. Он взял ее за обе руки и заглянул в глаза. Мама все еще плакала, она не всхлипывала, просто слезы катились по ее щекам. У меня сердце сжалось.

Мужчина что-то пробормотал, и Мак снова стал переводить.

– Он говорит, что никто не знал, жив я или нет, но теперь они нашли меня, и здесь оказались люди, которые проявили заботу обо мне. Он говорит, что с другой стороны врат кто-нибудь обязательно позаботится и о вашей дочери.

Мужчина сжал мамины руки. Она прикрыла глаза, потом моргнула, чтобы стряхнуть слезы с ресниц, и улыбнулась.

– Ох, я надеюсь, что так и будет, – прошептала мама.

Мужчина прикоснулся к ее щеке и снова заглянул в глаза.

Женщина что-то сказала, и Мак кивнул.

– Спасибо. Спасибо вам всем. Мама говорит, что этот мир отличается от ее родных мест, и она не знает, безопасно ли здесь оставаться. Она хочет забрать меня с собой и… готовить для меня еду. Она никогда не готовит. То есть никогда не готовила раньше. Что?

Его отец отошел от мамы, подошел к женщине и Маку, обнял их обоих, заговорил.

– Энергетическое поле здесь другое, и врата могут трансформироваться, так что нам придется уйти прямо сейчас, – переводил Мак. – Сам я не смогу пройти через врата, не смогу заставить их открыться, но мама и папа без труда проведут меня с собой. – Мак вырвался из объятий отца и кинулся ко мне: – Бекки! Спасибо, ты спасла мне жизнь. – Он схватил меня за руки и поцеловал в щеку.

У меня опять возникло ощущение легкого ожога – и от губ, и от рук.

– Дэнни. – Мак поцеловал его в щеку. – Джефф. – И ему достался поцелуй. – Миссис Сильвер. – Мак прикоснулся губами к ее щеке.

Дэнни и Джефф были явно шокированы, а мама погладила его по щеке и улыбнулась. Женщина обнаружила на столе свернутую и дурно пахнущую одежду Мака, что-то тягуче пропела над ней, поводила над тканью пальцами, и внезапно костюм стал чистым. В кухне запахло жасмином и горячими солнечными лучами.

– Можно, я оставлю себе твою одежду? – спросил Мак.

– Конечно, – ответила я странным, слишком высоким голосом.

Мак собрал свою старую одежду и вложил мне в руки.

– Хочешь, я оставлю тебе свою одежду? У меня больше ничего нет, чтобы тебе подарить.

– Конечно, – опять согласилась я.

Мак снова обнял меня и вернулся к своим родителям. Его отец что-то приветливо сказал всем нам. Потом они все взялись за руки, отец Мака произнес какую-то фразу, серебряный диск у него на лбу сверкнул, и все они пропали.

Я судорожно прижала к груди одежду Мака. Солнечный луч, жасмин и немного ванили. Вся грязь других миров исчезла.

Я прижалась щекой к вышитому цветку мака и приготовилась к тому, что он снова обожжет кожу.

Нет, кажется, ничего не случилось.

– Это… было… Он был здесь? – спросила мама. Она уставилась на тарелку с остатками блинчиков. – Что это? Массовая галлюцинация? – пробормотала она.

– Он поцеловал меня, – сказал Дэнни. – Поцеловал меня.

– И меня тоже поцеловал, – сказал Джефф и скорчил рожу.

– Он с другой планеты, – заметила я, – Может быть, у них это имеет другое значение.

– Никогда никому не рассказывай, – предупредил Дэнни. – Никогда.

– Не расскажу. – Я взяла его за руку. – И ты не будешь ни о чем рассказывать, хорошо?

– Да. – Дэнни удивленно поднял брови. – Конечно. Скажите, мы все еще здесь? И сегодня субботнее утро? Мне показалось, что я попал куда-то в другое место.

Мы все подошли к окну и выглянули наружу. Задний двор был освещен солнцем. На облетевшем конском каштане гомонили скворцы. Лужицы после вчерашнего дождя блестели вокруг клумб. Наш зимний сад.

– Суббота, – сказала мама и прижала руку к щеке, где ее кожи коснулись пальцы мужчины. – Мне кажется, будто пролетели годы. – Она подошла к раковине, плеснула в лицо холодной водой, потом тщательно вытерла полотенцем. Затем глянула на кухонные часы. – О боже! Уже почти полдень. Через пять минут я должна встретиться с Арией в кафе.

Мама схватилась за край раковины и покачнулась. Ее щеки вспыхнули румянцем и снова побледнели.

– Мама! Как ты себя чувствуешь?

– Не знаю. – Она повернулась и посмотрела на меня. Ее взгляд стал мягким и спокойным. – Никак не могу поверить в то, что произошло. Но сейчас мне лучше.

Я бросилась к ней и потащила за собой Дэнни.

– Посмотри, – сказала я, протягивая одежду Мака.

Мама дотронулась до вышитого цветка мака и отдернула руку. Наши взгляды встретились.

– Защита, – сказала она. – Ты хотела испытать ее на мне?

– Да.

– Ребятки, а не сделаете ли вы мне одолжение: не пойти ли нам всем в кафе позавтракать? Я понимаю, что это глупость, но сейчас мне не хочется никого из вас выпускать из виду.

– Я пойду домой, – сказал Дэнни.

– Нет, пойдем с нами, Дэнни. Пожалуйста.

– Хорошо, – согласился он после недолгих сомнений.

Я нырнула в кладовку и переоделась в куртку Мака. Цветок мака согревал меня. Щеки и руки покалывало. Все тело охватила теплая волна. Я обняла себя за плечи. Сегодня произошло самое чудесное приключение. Пока еще прошло слишком мало времени, чтобы понять, что же я нашла, и слишком недавней была потеря, чтобы осознать, чего я лишилась.

Что же произошло?

Нечто, что потрясло мир.

Приключение на этом закончилось?

Я прижала руку к цветку и поняла, что ничего не закончилось.

– Бекки? – окликнула меня мама. – Пойдем.

Пойдем.

 

Дэн Хаон
Пчелы

 

 

Дэн Хаон преподает гуманитарные науки в Оберлине, живет в Кливленд Хейтс, Огайо, с женой и двумя сыновьями. Писатель имеет давний интерес к историям о привидениях и создал их довольно много, включая «Обеспечение финалов» (Fitting Ends) и «Тринадцать окон» (Thirteen Windows), а также «Большой Я» (Big Me) – рассказ, завоевавший в 2001 году второй приз премии имени О. Генри. Это произведение открывает авторский сборник «Среди пропадающего» (Among the Missing), который, в свою очередь, вошел в шорт-лист Национальной книжной премии, а газета «Нью-Йорк Тайме» поместила его в свой список «Значительных книг». Американская библиотечная ассоциация, «Entertainment Weekly» и «The Chicago Tribune» назвали этот сборник в числе десяти лучших книг 2001 года.

Первый роман автора «Ты напоминаешь мне меня» (You Remind Me of Me) был недавно опубликован, сейчас Дэн Хаон работает над следующим, а также над составлением нового сборника рассказов, куда войдут и представленные здесь «Пчелы».

 

Фрэнки, сынишка Джина, просыпается со страшным криком. Это стало случаться часто, два-три раза в неделю, в разное время – в полночь, в три часа ночи, в пять утра. Резкий, бессмысленный вопль будит Джина подобно острой зубной боли. Хуже этого звука Джин ничего не может вообразить. Так кричит ребенок, умирающий насильственной смертью – если он падает с крыши, или попал в какую-нибудь машину, которая отрывает ему руку, или его терзает доисторическое чудовище. Именно такое приходит Джину в голову каждый раз, когда он вскакивает с постели от этого вопля. И он бежит с бьющимся сердцем в детскую и видит, что Фрэнки сидит в кровати с закрытыми глазами и с разинутым округлившимся ртом, будто поет рождественский гимн. Фрэнки словно в состоянии транса, и если его в этот момент сфотографировать, то, глядя на снимок, можно подумать, будто он приготовился проглотить большую ложку мороженого, а не испускает этот ужасающий звук.

«Фрэнки!» – кричит Джин и хлопает мальчика по щекам. Это срабатывает. Крик внезапно обрывается, Фрэнки, сонно моргая, смотрит на Джина, потом падает на подушку и, немного поворочавшись, затихает. Он, посапывая, засыпает, он всегда снова засыпает. Но Джин даже спустя месяцы не может удержаться от того, чтобы склониться над мальчиком, прижать ухо к его груди и убедиться, что тот и вправду дышит, а сердце бьется. Так происходит каждый раз.

Этому нет никакого объяснения. Утром малыш ничего не помнит, и несколько раз, когда удавалось разбудить его в разгар такого приступа, он был просто сонным и раздраженным. Один раз жена Джина Кэрен трясла мальчика до тех пор, пока он через силу не открыл глаза. «Милый, – сказала она. – Милый, тебе приснился страшный сон?» Но Фрэнки лишь захныкал. «Нет», – ответил он, озадаченный и недовольный оттого, что его разбудили, вот и все.

Они не могут найти закономерность в этих приступах. Это может случиться ночью в любое время, в любой день недели. Вне зависимости от того, что мальчик ест и чем он занимается в течение дня, и это не связано, насколько они могут судить, с каким-либо физическим недугом. Весь день Фрэнки кажется вполне нормальным и веселым.

Несколько раз они водили сына к педиатру, но и врач ничего толком не может сказать. Доктор Бэнерджи говорит, что физически ребенок здоров. Она добавляет, что для его возраста – Фрэнки пять лет – подобные вещи не являются чем-то необычным. И что чаще всего такие нарушения проходят сами собой.

– Не было ли у него какой-либо душевной травмы? – спрашивает доктор. – Чего-нибудь необычного в семье?

– Нет-нет, – уверяют они дуэтом.

И доктор Бэнерджи пожимает плечами.

– Вам, родители, скорее всего, не стоит волноваться, – улыбается она. – Как бы трудно не было, надо просто потерпеть.

Но доктор никогда не слышала этих криков. Наутро после «кошмаров», как их называет Кэрен, Джин чувствует усталость и раздражение. Он работает шофером в «United Parcel Service», службе по доставке посылок, и весь следующий после очередного приступа день, пока он колесит по улицам в фургоне, ему подспудно, неотступно слышится едва различимый, но навязчивый звон. Он останавливается на обочине и прислушивается. Летняя листва шелестит, задевая ветровое стекло, проносятся по шоссе машины. В кронах деревьев цикады выводят свою дрожащую, похожую на звук работающей пароварки трель.

Что-то скверное давно уже следует по пятам, думает Джин, и вот оно подобралось уже совсем близко.

Когда он вечером возвращается домой, все опять нормально. Они живут в старом доме на окраине Кливленда и иногда после обеда вместе возятся на маленьком огороде, устроенном на заднем дворе, – помидоры, цукини, бобы, огурцы. А Фрэнки тем временем прямо на земле играет в «Лего». Или же они гуляют по окрестностям, Фрэнки – впереди на велосипеде, с которого недавно сняли дополнительные, страховочные колеса. Они устраиваются на диване и вместе смотрят мультики, или играют в настольные игры, или рисуют цветными карандашами. Когда Фрэнки ложится спать, Кэрен садится за кухонный стол заниматься – она учится на курсах медсестер. А Джин отправляется с журналом или романом на веранду покурить, он обещал Кэрен бросить, как только ему исполнится тридцать пять. Сейчас Джину тридцать четыре, а Кэрен – двадцать семь, и ему все чаще приходит в голову, что он не заслуживает такой жизни. «Мне невероятно повезло», – думает он. «Счастливчик», – как обычно говорит его любимая кассирша в супермаркете. «Счастливого вам дня», – улыбается она, вручая Джину чек за оплаченный товар. И как будто делится с ним частичкой своего простого спокойного счастья. Это напоминает Джину, как много лет назад старенькая сиделка в госпитале взяла его за руку и сказала, что молится за него.

Сидя в шезлонге и затягиваясь сигаретой, он, помимо воли, думает о той сиделке. О том, как она, наклонившись, причесала ему волосы, а он смотрел на нее, с ног до головы в гипсе, мучаясь от похмелья и белой горячки.

Когда-то давно он был совсем другим человеком. Пьяницей, чудовищем. В девятнадцать лет Джин женился на девушке, которая от него забеременела, и принялся медленно, но верно разрушать их жизни. В двадцать четыре, угроза для себя и окружающих, он бросил жену и сына в Небраске. Он думал, что тем самым сделал им одолжение, хотя все еще, вспоминая это, чувствовал себя виноватым. Спустя годы, завязав, он даже пытался разыскать их. Ему хотелось признать свою вину, покаяться, пусть поздно, но дать денег на ребенка. Но их нигде было не найти. Мэнди больше не жила в том маленьком городке в штате Небраска, где они встретились и поженились, и неизвестно куда переехала. Ее родители умерли. Похоже, никто не знал, куда она делась.

Кэрен не знала всей этой истории. К счастью, она не проявляла любопытства к прошлому Джина, хотя ей было известно, что он пил и у него бывали тяжелые времена. Она также знала, что он прежде уже был женат, но не вникала в подробности. Например, не знала о еще одном его сыне. Не знала, что однажды ночью он бросил семью, даже не собрав вещи, просто уехал на машине, с фляжкой между колен, как можно дальше на восток. Она не знала и об автомобильной аварии, катастрофе, в которой он едва не погиб. Она не знала, каким отвратительным типом он тогда был.

Она славная, Кэрен. Может быть, немного замкнутая. И, по правде говоря, ему было стыдно – и даже страшно – представить, как она отреагировала бы на правду о его прошлом. Стала бы она по-настоящему доверять ему, узнай всю ту историю? И чем дольше они были вместе, тем меньше он был склонен к откровенности. Джин думал, что сумел избавиться от своего прежнего «я». И когда Кэрен забеременела, незадолго до их свадьбы, он сказал себе, что появился шанс начать все заново, все исправить. Вместе, он и Кэрен, купили дом, и этой осенью Фрэнки пойдет в детский сад. Он описал полный круг, вернулся как раз к той точке, где его прежняя жизнь с Мэнди и их сыном Ди Джеем полностью развалилась на куски. Он смотрит, как Кэрен подходит к двери и обращается к нему через сетку от насекомых. «Думаю, пора спать, любимый», – ласково говорит она, и он отбрасывает прочь эти мысли, эти воспоминания. Джин улыбается ей.

В последнее время у него странное состояние. Его вымотали несколько месяцев регулярного вскакивания по ночам. Ему трудно снова заснуть после приступов, которые случаются с Фрэнки. Утром, когда Кэрен его будит, он часто какой-то заторможенный, оглушенный – как те, кто участвует в голодовке. Он не слышит будильник. Когда Джин с трудом встает с постели, ему требуется время, чтобы взять себя в руки. Внутри у него все сжимается от раздражения.

Он больше не тот, каким был прежде, и уже давно. Однако все же не может не беспокоиться. Говорят, что после нескольких лет «спокойного плавания» может нахлынуть вторая волна влечения; пройдет пять или семь лет, и все вернется, без предупреждения. Он уже подумывает, не начать ли снова ходить к «Анонимным алкоголикам», хотя не бывал там довольно давно – с тех пор, как повстречал Кэрен.

Не то чтобы он вздрагивал всякий раз, когда проходит мимо винного магазина, или чувствовал себя не в своей тарелке в обществе приятелей, весь вечер довольствуясь содовой и безалкогольным пивом. Нет. Проблема возникает ночью, когда он спит.

Ему стал сниться старший сын, Ди Джей. Возможно, это связано с его тревогой о Фрэнки, но вот уже несколько ночей подряд ему является Ди Джей, в возрасте пяти лет. Во сне Джин пьян и играет в прятки с Ди Джеем на заднем дворе дома в Кливленде, где они живут сейчас. Там растет толстая плакучая ива, и Джин видит, как мальчик появляется из-за нее и бежит по траве, счастливый, беззаботный, как бежал бы Фрэнки. Ди Джей оборачивается через плечо и смеется, и Джин, спотыкаясь, пускается за ним вдогонку, самодовольный, глупый, пьяный папаша. Видение настолько реально, что, даже проснувшись, он все еще чувствует себя пьяным. И избавляется от этого только несколько минут спустя.

Однажды утром, после того как Джин в очередной раз, особенно ярко, увидел все тот же сон, Фрэнки, пробудившись, жалуется на забавное чувство. «Вот здесь», – говорит он, показывая на лоб. Нет, это не головная боль. «Это похоже на пчел! – поясняет малыш. – Жужжащих пчел». Он трет рукой бровь: «Там, внутри головы». Он на минуту задумывается. «Ну, как будто пчелы бьются в окошко, когда залетят в дом и хотят оттуда выбраться». Такое объяснение ему нравится, он стучит себя пальцами по лбу и гудит для наглядности: «З-з-з-з-з-з-з-з».

– Тебе больно? – спрашивает Кэрен.

– Нет, щекотно, – отвечает Фрэнки.

Кэрен с тревогой смотрит на Джина. Она укладывает Фрэнки на кушетку и просит закрыть глаза. Через несколько минут малыш с улыбкой приподнимается и заявляет, что все прошло.

– Милый, ты уверен? – беспокоится Кэрен. Она откидывает назад волосы и прикладывает ладонь ко лбу сына. – Жара нет, – говорит она.

А Фрэнки нетерпеливо вскакивает: ему просто необходимо найти игрушечную машинку, которая закатилась под стул.

Кэрен достает один из своих учебников, и Джин видит, как она озабоченно перелистывает страницы. Она ищет третью главу – «Нервная система», задерживается то на одном, то на другом абзаце, просматривая перечень симптомов.

– Наверное, придется еще раз сводить его к доктору Бэнерджи, – говорит Кэрен.

Джин кивает, вспомнив слова врача про «душевную травму».

– Ты боишься пчел? – спрашивает он Фрэнки. – Они тебе действуют на нервы?

– Нет, – говорит мальчик. – Вовсе нет.

Когда Фрэнки было три года, его ужалила пчела, чуть выше левой брови. Они были все вместе на прогулке и тогда еще не знали, что Фрэнки – «умеренный аллергик» на пчелиные укусы. Спустя несколько минут после укуса лицо у Фрэнки распухло, глаза заплыли. Он стал сам на себя не похож. Джин, наверное, в жизни так не пугался, как в тот раз, когда он, прижимая головку сына к своей груди, думая, что тот умирает, бежал вниз по тропе, к машине, чтобы отвезти малыша к врачу. Сам же Фрэнки был абсолютно спокоен.

Джин откашливается. Ему знакомо то ощущение, о котором говорит Фрэнки, – он сам испытывал эту странную легкую вибрацию в голове. И как раз сейчас он снова ее чувствует. Он трогает бровь кончиками пальцев. «Душевная травма», – проносится у него в мозгу, но думает он не о Фрэнки, а о Ди Джее.

– Ты чего-нибудь боишься? – спрашивает Джин у Фрэнки. – Ну хоть чего-нибудь?

– Знаешь, что страшнее всего? – говорит Фрэнки, выкатив глаза, изображая испуг. – Есть такая тетя, без головы, она ходит по лесу, ищет ее: «Верните… мне… мою… голову…»

– Господи, где ты услышал такую чушь! – восклицает Кэрен.

– Мне папа рассказал, – отвечает Фрэнки. – Когда мы ходили в поход.

Джин краснеет еще до того, как Кэрен бросает на него укоризненный взгляд.

– Прекрасно, – говорит она. – Просто замечательно.

Он старается на нее не смотреть.

– Мы просто рассказывали друг другу страшные истории, – оправдывается он. – Мне казалось, ему будет смешно.

– Боже мой, Джин! И это при его-то кошмарах! О чем ты только думал?

Это плохое воспоминание, из тех, которые Джину обычно удается отогнать. Внезапно перед ним предстает Мэнди, его бывшая жена. Сейчас у Кэрен то же выражение лица, какое было у Мэнди, когда он напивался. «Ну что за идиот! Ты что, спятил?» – сердилась Мэнди. В то время казалось, что Джин ни на что не способен. И когда Мэнди на него орала, у него сводило живот от стыда и немой ярости. «Я стараюсь, – думал он, – я же, черт возьми, стараюсь». Но что бы он ни делал, все было не так. Это чувство крепко в нем засело, и в конце концов, когда стало совсем невмоготу, он ее ударил. «Зачем ты делаешь из меня дерьмо? – стиснув зубы, прохрипел он. – Я тебе не ослиная задница». И когда Мэнди взглянула на него, он ее стукнул так, что она упала со стула.

Он повел тогда Ди Джея на карнавал. Мэнди это не понравилось: была суббота, и Джин слегка выпил. Но в конце-то концов, думал он, Ди Джей ведь и его сын тоже. И у него есть право общаться с собственным сыном. А Мэнди ему не начальник, хотя ей, наверное, этого и хотелось. Ей доставляло удовольствие вынуждать Джина ненавидеть себя.

Особенно ее взбесило, что он повел Ди Джея на «Центрифугу». Потом он понял, что это была ошибка. Но Ди Джей сам умолял пойти туда. Мальчику только что исполнилось четыре года, а Джину – двадцать три, и он казался себе невероятно старым. Ему хотелось немного развлечься.

К тому же никто не предупредил, что нельзя брать Ди Джея на такого рода аттракционы. Когда он провел Ди Джея через турникет, билетер даже улыбнулся, мол, «вот молодой папаша хочет порадовать ребенка». Джин подмигнул Ди Джею и ухмыльнулся, глотнув из фляжки мятного шнапса. Он чувствовал себя хорошим отцом. Как ему хотелось в детстве пойти с собственным папой на карнавал!

Вход в «Центрифугу» был похож на люк, ведущий в большую серебристую летающую тарелку. Оттуда доносился рев «диско», и когда они вошли, музыка загремела еще громче. Это была круглая комната, со стенами, затянутыми чем-то мягким. Джина и Ди Джея поставили спиной к стене и пристегнули по бокам ремнями. От шнапса стало тепло и радостно. Взяв сына за руку, Джин почувствовал, что его прямо распирает от любви. «Приготовься, малыш, – шепнул он, – Похоже, это будет нечто!»

Дверь в «Центрифугу» плотно закрылась со звуком, похожим на тяжелый вздох. А потом стены, к которым они были пристегнуты, начали медленно вращаться. И когда они стали двигаться все быстрее, Джин крепко сжал руку Ди Джея. Через мгновение мягкая подкладка ускользнула куда-то и центробежная сила прижала их к быстро вращающимся стенкам, как железо к магниту. Джин почувствовал, что губы и щеки оттягиваются назад, и от полной беспомощности он рассмеялся.

И тут Ди Джей закричал: «Нет! Нет! Останови! Останови это!» Вопли были ужасные, и Джин еще крепче сжал руку сына. «Все в порядке, – прокричал он, с напускной веселостью, стараясь перекрыть громовую музыку. – Все о'кей! Я здесь, рядом!» Но мальчик в ответ заплакал еще громче. Его крик будто хлыстом гнал Джина по кругу, многократно отражаясь от крутящихся стенок трека. Когда «Центрифуга» наконец остановилась, контролер пристально посмотрел на Ди Джея, который громко всхлипывал. Джин ловил хмурые, осуждающие взгляды других посетителей.

Он чувствовал себя отвратительно. Он ведь был так счастлив, думая, что вот, наконец они вдвоем, отец и сын, вместе переживают незабываемое приключение. А теперь его сердце переполнено разочарованием. Ди Джей не перестал плакать, даже когда они ушли с аттракциона и гуляли по лужайке, даже когда Джин пытался его отвлечь, соблазняя сладкой ватой и игрушечными зверушками, набитыми конфетами.

«Я хочу домой, – хныкал Ди Джей. – Хочу к маме! Хочу к мамочке!» Джину было больно это слышать. Он скрипнул зубами. «Отлично, – процедил он. – Пойдем домой к твоей мамочке, маленькая плакса. Клянусь богом, никогда больше с тобой никуда не пойду». И он слегка встряхнул Ди Джея. «Господи, ну что случилось? Посмотри, над тобой уже смеются. Видишь? Они говорят: „Поглядите на этого большого мальчика – он ревет, как девчонка“».

Воспоминание наплывает неожиданно. Он совсем забыл об этом случае, а теперь все снова возвращается. Те давние крики были чем-то похожи на вопли Фрэнки посреди ночи и так же внезапно, без предупреждения, возникли в его памяти. А на следующий день воспоминание о том крике встает перед ним с такой ясностью, что приходится припарковать служебный грузовик на обочине. Он закрывает лицо руками. Какой ужас! Он тогда, должно быть, показался своему сыну настоящим чудовищем.

Сидя в фургоне, Джин думает о том, что хорошо бы найти способ связаться с ними – с Мэнди и Ди Джеем. Он хотел бы признаться, как был виноват, и дать им денег. Он сидит, прижав пальцы ко лбу, а мимо проезжают машины, и из дома, напротив которого остановился Джин, выглядывает какой-то старик в надежде, что ему привезли посылку.





Читайте также:


Рекомендуемые страницы:


Читайте также:
Как построить свою речь (словесное оформление): При подготовке публичного выступления перед оратором возникает вопрос, как лучше словесно оформить свою...
Почему человек чувствует себя несчастным?: Для начала определим, что такое несчастье. Несчастьем мы будем считать психологическое состояние...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (468)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.023 сек.)