Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


Из протокола 271 заседания СНК 14 страница




Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Я ограничиваюсь описанием этих двух случаев из практики трудовой повинности. И, кончая с этим вопросом, лишь напомню читателю, что при исполнении этой трудовой повинности, творились "тихие" ужасы че­ловеконенавистничества и издевательства. Мне рассказывали о тех поистине ужасных условиях, в которых работали люди, командированные ранней весной в примосковские леса для рубки и заготовки дров, где они проводили под открытым небом в снегах и грязи, плохо одетые и измученные всеми лишениями своей бесправной жизни, и скудно питаемые, целые недели... А советские газеты устами своих купленных сотрудников, описывая эти лесные работы, захлебываясь от {233}продажного восторга, рисовали весенние идиллии в лесу, настоящие эльдорадо... "Настроение у работающих бодрое, все полны энергии, все охвачены сознанием, что творят ве­ликое дело — дело строительства социалистического строя!..." — надрываясь кричали эти поистине "разбой­ники пера"...

 

XVI

 

Я уже говорил выше о моей партийной работе (см. гл. XIV) в ячейке "Метрополя". Надо упомянуть, что партия в лице ячейки все время наседала на меня, стре­мясь использовать мои силы и мой опыт, как старого партийного работника, в разных направлениях. И, ес­ли бы я не сопротивлялся, я был бы втянут в эту "ра­боту" по уши, так что для чисто советской деятельности у меня не оставалось бы ни времени, ни сил. Но, остав­ляя в стороне всякого рода принципиальные соображения — они завели бы меня очень далеко — скажу, что вся партийная работа, как читатель видел из краткого описания того, что мне приходилось делать, проходила, как и сейчас проходит, в какой то постоянной истерике.



Ведь описанный мною выше товарищ Зленченко, с его вечными ходульными лозунгами, был далеко не один в партии, — партия была насыщена до отказа этими партийными кликушами - зленчанками в той или иной инди­видуальности. И эта то обстановка, эта вечная крикливая истерика, к которой я всю жизнь имел глубокий отврат и которая с торжеством большевиков, с выходом из подполья на путь открытой жизни, не только не ис­чезла и не ослабела, а, напротив, углубилась и стала обычным явлением, которое убивало душу и утомляло физически. Поэтому то я всеми мерами старался стоять {234}как можно дальше от партийной жизни с ее треском и дешевыми крикливыми фразами и всей шумихой ее.

Не вдаваясь в изложение принципиальных моих соображений, напомню читателю, что, как это видно из указаний, приведенных мною в «введении» к настоящим воспоминаниям, я был, также, как и Красин, не "необольшевик" (или "ленинец", как угодно читате­лю назвать современных актуальных большевиков), а "классический " большевик, не признававший всех тех наростов, которыми снабдил платформу этой фракции российской социал-демократической партии Ленин. Я не скрывал также, как и покойный Красин, что на со­ветскую службу мы пошли по определенному соглаша­тельству и, если можно так выразиться, чисто коалици­онно... Это было известно в партии и этим определялось резко выраженное мнение обо мне, как о ненастоящем большевике, что доставляло мне много тяжелого и тормозило, как это будет видно ниже, мою советскую службу. Скажу кстати, что то же было и в отношении к Красину, несмотря на нашу с ним иерархическую разни­цу. По всем этим соображениям я всеми мерами укло­нялся от разных высоких партийных назначений, отклонив, например, предложение о выборе меня в московский комитет в качестве представителя ячейки, и другие ответственные избрания.

В то время партия, количественно, была невелика — не помню, из какого числа членов она состояла. Знаю только, что в ней сравнительно очень мало было, так называемых, "рабочих от станка", — несмотря на все привилегии, рабочие неохотно шли в партию, — и партийные заправилы жаловались, что партия, по своей ма­лочисленности, не имеет всюду, где это политически не­обходимо правительству, своих людей. И вот ЦК {235}партии по инициативе Ленина решил прибегнуть к оказавшемуся чреватым последствиями "тур-де-форс".

Обычно прием в партию новых членов был обставлен довольно сложной процедурой. Желающие долж­ны были обращаться в ту или иную ячейку с заявлением и указать двух членов в качестве поручителей. В случае благоприятного исхода наведенных справок желающие или сразу зачислялись в партию, или в течение определенного времени должны были состоять в ка­честве кандидатов, которые уже пользовались некото­рыми ограниченными правами. И вот ЦК решил "широ­ко открыть двери" всем желающим. Была назначена "партийная неделя" (или "ленинская неделя"), в течение которой все желающие могли свободно записываться в партию. По всей России были разосланы Ц-м К-м в партийные организации циркуляры с предложением устраи­вать в течение этой недели митинги и собрания, на которых предлагалось вести широкую агитацию, поручая ее испытанным товарищам - ораторам и принимая все меры к наиболее успешному вербованию.

Московский К-т партии заранее стал широко пропагандировать эту неделю: широковещательные афиши и статьи в газетах, в которых пелись дифирамбы и партии и мудрости и вели­кодушию Ц-го К-та. Словом, кричали. Московский К-т издал грозное распоряжение о привлечении, «в ударном порядке» всех сил партии к этому делу. Я лично насилу отклонил от себя честь выступления в каче­стве оратора, но меня обязали председательствовать на нескольких собраниях. Опишу одно из них, устроен­ное в громадном зале "1-го Дома Советов" (бывш. гостиница "Националь").

Все было — надо отдать эту справедливость — пре­красно организовано, были назначены определенные {236}ораторы, президиум и пр. В назначенный день и час зал был переполнен всяким людом. Было много пролетариев и сравнительно мало интеллигенции или «буржуев». В числе ораторов была «введена» А. М. Коллонтай и старик Феликс Кон... Последнего я знал давно, с 1896 года, познакомившись с ним еще в Иркутске. Он был сослан в Сибирь по громкому в свое время делу "Пролетариата". Искренно и бескорыстно преданный делу революции, он вошел в ряды коммунистов. На­сколько я помню, он в то время стоял в сторон от советской службы и не старался делать карьеру. С А. М. Коллонтай я познакомился в 1916-м году в Христиании (Осло), куда я ездил по частным делам. Знал я ее, главным образом, по рассказам Любови Васильевны Красиной, с которой она была очень дружна. Коллонтай — безусловно талантливая женщина, не Бог весть, как глубоко, но блестяще образованная, с поверхностным умом, выдающейся оратор, но любящей дешевые эффек­ты, женщина, обладающая прекрасной, очень выигрышной наружностью с хорошей мимикой и хорошо выработан­ной жестикуляцией, которая у нее всегда кстати. Как пар­тийный человек, она слепо усвоила все доктрины Лени­на, так что, хотя и зло, но вполне основательно одна очень известная писательница, имени которой я не при­веду, называла ее "Трильби Ленина".

Проходя по рядам собравшихся в зал «клиентов» и сидя среди них в ожидании начала заседания, я с интересом прислушивался к их разговорам.

— ...известно, надо записаться, — говорил какой то немолодой уже рабочий вполголоса своему соседу, — никуда ведь не подашься, вишь времена то какие несуразные наступили, что и не сообразишь никак...

— Это точно, — отвечал его сосед, такой же {237}немолодой рабочий, — времена такие, что прямо перекре­стись, да в прорубь. Жить нечем. Как придет день получки, да как начнут с тебя вычитать не весть за что — а слова пикнуть не смей, а то сейчас тебя под жабры — ну, так вот как подсчитаешь, что осталось на руках то, так хоть плачь... Отдашь получку бабе то, а та и грыть: "подлец, пьяница, опять пропил, креста, мол на тебе нет", и ну плакать да причитать... Эх, а какой там "пропил", сам не знаю, за что повычитали, ну, известно, объяснить ей не могу... А хлеб, слышь, на Сухаревке уже 175 целковых за фунт, вот что... Вид­но и впрямь прогневали Господа - Батюшку не иначе последние времена пришли...

— Известно, — убежденно подтвердил его собеседник — последние... Вот слыхал, поди, на кьрест-то церкви Николы на Курьих Ножках знаменье явилось — всегда, то-ись и день и ночь, ровно лампада, свет ка­кой то виден, народ вечно собравшись, глядит, бабы то плачут... А милиция, известно, разгоняет, потому не велено, чтобы знаменья, значить, народу являлись, а кто чего говорить об этом начнет, "пожалуйте", мол, да и поведут тебя в Чеку, ну а там...

— Ну, уж чего там говорить, — известно... Не­чего делать, надо записываться в партию... Ну, а что ка­саемо света на кресте, так это, брат, вещь умственная, понимать, значит, надо к чему он, свет то этот...

Я пересел в другой ряд. Там шли такие же раз­говоры: голод мол, ничего не поделаешь, надо запи­сываться в партию...

— Непременно надо — поддакивала какая то бой­кая бабенка. — Ведь в партии то сказывают, всего вдо­воль дают... сахару сколь хошь, муки, да не {238}какой-нибудь, а самой настоящей крупчатки... ботинки, ситец, — прямо таки все что угодно, пожалуйте...

И снова разговоре о свете на кресте церкви...

Я открыл заседание. Я сказал несколько слов о значении "ленинской" недели и о том, что ораторы выяснять подробно, зачем и почему организована эта не­деля и почему следует пользоваться ею. Затем стали говорить ораторы. Когда очередь дошла до старика Ко­на, я в нескольких словах познакомил аудиторию с ним. Он не был блестящим оратором. Нет, он говорил совсем просто без ораторских выпадов, но, все, что он говорил было проникнуто глубокой искрен­ностью, любовью к человеку, "каков он ни есть" и такой же искренней врой, что коммунизм откроет две­ри всеобщего счастья... Его речь напомнила мне отдален­ное детство: в церкви служил немудрый старый священник, просто верующий в Бога - Батюшку, и произносимые им обычные слова обедни были проникнуты такой неподдельной верой, что они захватывали всех...

Давая в свое время слово Коллонтай, я предпослал и ей несколько слов. Она стала говорить. Ей нездоро­вилось и она зябко куталась в роскошный меховой (чер­ная лисица) палантин. И, начав свою речь как то вяло, она почти сразу же искусственно воодушевилась и привычным ораторским низкого тембра голосом продол­жала свою речь в очень популярной форме, о задачах, лежащих на партии, и звать в нее "для борьбы с вра­гами народа, буржуями и капиталистами, сосущими кровь пролетариата"... Искренности не было в ее речи, красиво и умело построенной согласно установленному "коммуни­стическому подходу"... И закончила она ее широким призывом:

— Идите же, товарищи, к нам, в наши стойкие {239}ряды и в единении с нами, вашими братьями и сестрами вступите в беспощадную до победного конца борьбу с деморализованными, но все еще сильными остатками капиталистов, этих жадных акул, как вампиры сосущих народную кровь!... Идите, — сопровождая эти сло­ва широким, красивым заученным жестом и порыви­сто сбрасывая с себя эффектным движением свой па­лантин, полной грудью уже кричала она: — Идите, две­ри Всероссийской коммунистической партии широко для вас открыты!..

Вас ждут ваши товарищи, ваши бра­тья, кровью своей ознаменовавшие путь великой борьбы "за лучший мир, за святую свободу!!!"

И она эффектно сошла с трибуны, под гром аплодисментов...

Ораторы следовали один за другим... Речи кончились. Я сделал краткое резюме и пригласил всех, желающих войти в партию, записаться у секретаря собрания, у столика которого образовался хвост. Я сошел с эстрады. Ко мне стали подходить с вопросами "клиенты".

— А правда ли, товарищ, бают, что кто запишется, тем будут выдавать пайки, сахар, крупчатку, бо­тинки?.. — спросила меня одна женщина.

 

— За что будут выдавать? — притворяясь, что не понимаю ее и желая выяснить себе миросозерцание этой "клиентки", спросил я.

— Ну, как за что, — бойко отрапортовала она, — известно за что, за то, что мы согласились, вошли в ва­шу партию, что теперь вашу руку будем тянуть... Знамо, не зря тоже, это мы понимаем... — тараторила она при поддакивании других.

До позднего вечера шла эта запись.. на крупчатку, сахар... Партия не росла, а патологически пухла...

{240}— Знаете, товарищ Соломон, — с сиявшим лицом сообщил мне секретарь, окончив запись и переда­вая мне списки, — 297 человек записалось...

Кончилась шумиха "ленинской недели". Со всех концов России получались корреспонденции о происходивших на местах собраниях, о глубоком впечатлении, произведенном на массы "этим отеческим" (вспо­минаю слова одной корреспонденции) жестом ЦК партии, о той полной сознательности и вдумчивости, с которыми относились "клиенты"... Словом "штандарт скакал", пустоплясы ликовали!..

Был опубликован общий отчет, из которого мы узнали, что в партию за эту неделю записалось какое то умопомрачительное количество новых членов — не пом­ню числа, но интересующиеся могут узнать из газет той эпохи.

Прошло немного времени, и в партии начались жа­лобы и нарекания на этих новых коммунистов, вошедших в партию через "широко открытые двери"... И вскоре стало очевидным для всех и всякого, что вновь испеченные коммунисты не на высоте... И тогда — если не ошибаюсь, это было в первый раз — была назначе­на "чистка" и "грозная, беспощадная метла партии вымела из нее всех примазавшихся к ней", как вновь с ликованьем пустословили и кричали казенные писатели "свободных" советских газет. И снова скакал штандарт!..

 

XVII

 

Советская Россия, как я выше упомянул, была ок­ружена тесным кольцом блокады. Границ нормальных, точно установленных договорами, {241}государственных границ, не было — их заменили линии ощетинив­шихся фронтов. На всех этих линиях шли не то вой­на, не то чисто прифронтовые столкновения. Фронты эти не представляли собою чего-нибудь стойкого и передви­гались в зависимости от хода враждебных действий. Словом, между Россией и внешним миром не было никаких сношений. Не было, конечно, и внешней торговли. Истощенная войной с союзом центральных держав, истощенная гражданской войной и все возраставшей эко­номической разрухой, наша родина переживала не поддающиеся описанию ужасы.

Население дошло в своих лишениях и бедствиях, как мне очевидцу, их, по временам казалось, до предела нечеловеческой скорби, мучений и отчаяния... Промышленность стояла. Земледелие тоже. Бедствовали города, которым кое-как сводившее концы с концами крестьянство, не хотело давать ни за какие деньги хлеба и других продуктов... Свирепствовали реквизиции, этот узаконенный новой властью раз­бойный грабеж. Все голодали, умирали от свирепствовавших в городах и в деревне эпидемий. Не бедствовали только высшие слои захватчиков, эта маленькая ко­мандная группа, в руках которой были и власть и оружие.

Они жили в условиях широкой масленицы, обжи­раясь продуктами, отнимаемыми у населения... Невольно вспоминались слова из старого, чудного революционного похоронного марша, опошленного и изгаженного "революционерами" новой формации, узаконившими его, как официальный похоронный гимн.. Вот эти слова:

 

"...А деспот пирует в роскошном дворце,

Тревогу вином заливая..."

 

Но для описания того, что переживало население в ту эпоху, нужно не мое слабое и бледное перо, нет, тут {242}нужно перо Данте Алигьери... Когда-нибудь история, эта беспристрастная описательница слов и дел человеческих, изобразит эти сверхчеловеческие мучения людей. И будущий историк не сможет не издать крика ужаса, страдания за человека и глубокого негодования и гнева, стыда и проклятий...

Вспоминая эти беспомощные жертвы человеконена­вистничества и их нагло торжествующих мучителей, я не могу удержаться, чтобы не произнести слова великого англичанина:

 

"За человека страшно мне..."

 

Да, страшно... И не только страшно, но и мучитель­но СТЫДНО...

 

Гражданская война... Насилия и грабежи населения обеими сторонами, т. е., и красными, и белыми, щеголяв­шими друг перед другом в мучительствах, в изобретении их.. Голод.. Болезни, и из них особенно сып­ной тиф, свирепствовавший на полной свободе. Приходили и шли по железной дороги целые поезда людей больных сыпным тифом, в пути умиравших и замерзавших — да, до смерти замерзавших — в нетопленных товарных вагонах, переполненных не только внутри, но и снару­жи, на крышах вагонов, на ступеньках... Бывало — это не преувеличение, а, увы, реальный факт — двигались, приходили и уходили вагоны, сплошь наполненные мертве­цами. Целые больницы без медицинского персонала вымиравшего от тифа, без термометров, без самых элементарных медикаментов... Больницы, переполненные настолько, что больные сваливались, за недостатком крова­тей, под кровати, на полы, в проходах...

Больницы, где больные, за отсутствием продуктов, оставались без питания... Больницы, где внутри замерзала вода... {243}Недостаток в топливе.. Промерзшие насквозь дома, погружен­ные в полный мрак... Переполненные тюрьмы, где под мраком ночи, как в застенках Ивана Грозного, при­носились великому богу Ненависти гекатомбы жертв, вопли, крики и мольбы которых заглушались треском и гулом специально для того заводимых машин грузовиков... И воровство и грабеж и насилие.. Вымогатель­ство и взятничество.. Сыск и доносы...

Такова была поистине инфернальная жизнь граждан нашей родины... Кровь, голод, холод, тьма, заключение в подвалах, пытки, казни и не просто казни, а казни с истязаниями...

 

"А деспот пирует в роскошном дворце,

Тревогу вином заливая...."

 

 

Как я говорил выше, я переселился в комиссариат. Он помещался в Милютином переулке, дом № 3. В том же квадрате квартала находился на Лубянке, и сейчас находится, дом № 2, где пытали и мучили ночными допросами несчастных изголодавшихся «буржуев»... А по ночам их, эти вооруженные трусы, под­ло расстреливали... (Размеры этой книги не позволяют мне подробно оста­навливаться на описании того, что творилось в этих застенках. Интересующихся я отсылаю к цитированной уже мною книге "Москва без вуали". Господин Дуйэ, сам испытавший на себе все ужасы застенков, посвятил XI главу изображению тех страданий и мучений, которые переносили жертвы ГПУ (пе­реименованный ВЧК) в этих застенках, как на Лубянке №2, так и на той же Лубянке

№ 14, а также в Бутырках и в других тюрьмах. — Автор.)

Я не видал этого никогда... И долго не знал.. Лишь однажды чекист Эйдук, о котором ниже, открыл мне глаза на роль автомобильного шума... (ldn-knigi, дополнение:Сталинские расстрельные списки:http://stalin.memo.ru/spiski/pg09252.htmЭЙДУК Александр Владимирович (1886-1938) Москва-центр, бывш.сотрудник НКВД

http://memory.irk.ru/pub/law/p14.htm

Постановление СНК

О красном терроре

 

Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад председателя Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности о деятельности этой комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью, что для усиления деятельности Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности и внесения в нее большей планомерности, необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей, что необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях, что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам, что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры.

Из протокола 271 заседания СНК

27 марта 1919 г.

Председательствует В.И. Ленин

Слушали:




Читайте также:
Генезис конфликтологии как науки в древней Греции: Для уяснения предыстории конфликтологии существенное значение имеет обращение к античной...
Как распознать напряжение: Говоря о мышечном напряжении, мы в первую очередь имеем в виду мускулы, прикрепленные к костям ...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (408)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.028 сек.)
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7