Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь


Лучшее за год 2005: Мистика, магический реализм, фэнтези 6 страница




– Где ты была, противный ты ребенок? Мы всю ночь тебя искали… и в саду, и в парке – везде…

Ей хочется сказать им, что она видела, как Чотей-Маму летел, но слова не идут. Весь день они задавали один и тот же вопрос, на который невозможно ответить: где ты была?

Спустя тридцать семь лет она сидела одна в доме с множеством коробок, так и не зная на него ответа.

Пока она пребывает в задумчивости, комната наполнится вечерним сумраком – натюрморт в серых тонах – и ей будет казаться, что сразу же за окнами комнаты ее ожидает лес, что деревья сжимают стены дома и шепчут что-то. В декоративном зеркале, висящем на стене в столовой, она увидит собственное отражение, скорее напоминающее дикого зверя в своем логове: непослушные волосы обрамляют лицо, изъеденное тенями, нос как птичий клюв, огромные глаза, видящие в темноте, похожи на глаза лемура. Она содрогнется и покачает головой, чтобы избавиться от наваждения, и встанет с легким вздохом. Включив свет, она соорудит себе бутерброд с чатни[4]и рассеянно съест его на кухне. Затем приступит к работе.

С утра до вечера она сновала по дому, как ночной мотылек, ослепший от света, – сортируя, укладывая, надписывая, до тех пор пока все комнаты не утратили привычный вид, который был ей противен. Днем она делала перерыв для того, чтобы бесцельно побродить по лесу. Она старалась думать о реальных вещах, например о том, как ей жить дальше. Старший сын, работавший в Калифорнии, хотел, чтобы она купила дом и переехала к нему поближе. Ее подруга в Индии настойчиво просила в своих письмах вернуться на родину и начать там новую жизнь.

Родина. Родители умерли. Брат и две сестры имеют собственные семьи. Бабушкин дом превратился в руины. Куда же ей ехать?

Иногда, гуляя по лесу, она начинала блуждать. Нигде – никаких тропинок, никаких знаков, и если она вдруг теряла бдительность, то деревья, по-зимнему обнаженные, начинали выглядеть совершенно одинаково, и шуршание опавших листьев под ногами было единственным звуком, сопровождающим ее. Она долго бродила, пока что-нибудь в возникшем пейзаже не напоминало ей что-то знакомое, после этого, неожиданно для себя, она натыкалась на собственный дом, расположившийся на вершине склона. Она никогда не ходила по одним и тем же тропам в лесу, или ей так казалось.



 

В конце концов, настал тот день, когда все коробки собраны, все вещи разделены, разобраны и расписаны. Завтра он приедет в последний раз. Лишь со свадебными фотографиями ее постигла неудача, она не знала, куда их деть, наконец решила сложить их в отдельную коробку и отнести в подвал – пусть полежат там, пока она не придумает, что с ними делать. Кешав не захочет их взять, это уж точно.

Сначала она никак не могла найти ключ от подвала. Она давно не была внизу, и не задавалась вопросом до этой самой минуты, почему же Кешав держал подвал запертым на ключ. Он говорил ей, что у него там коробки с университетскими бумагами, с материалами с факультета английского языка. Она поискала ключ во всех возможных местах: в шкафу в его кабинете, в маленькой расшитой сумочке, висящей на гвоздике в кухне, где она хранила свои ключи. В итоге она нашла ключ у задней стенки выдвижного ящика письменного стола. Наверное, запасной, так как он блестел, будто им не пользовались. Дверь сперва не поддалась, хоть Падма и налегла на нее всем весом, но потом, при тусклом свете (был вечер) она заметила, что есть еще засов. О нем она совсем забыла. Падма отодвинула засов, и дверь со скрипом открылась. Снизу медленно поднялся спертый, застоявшийся воздух, наполняя легкие. Ее охватил внезапный страх. Но назад пути не было. Она сделала глубокий вдох, протянула руку и включила свет.

Она спустилась по скрипучим ступеням, держась за перила. Наконец, оказавшись на цементном полу, она немного испуганно огляделась вокруг. Ничего особенного, кроме старой газовой плиты с трубами и решетками, а также пыльных коробок, составленных на полках. Тогда она вспомнила, что все-таки оставила коробку со свадебными фотографиями наверху. Прошлась по подвалу, включая по пути свет. Все в порядке. Только воздух здесь уж какой-то затхлый. Неудивительно, что ее никогда не тянуло спускаться сюда в подземелье. И Кешаву не приходилось говорить ей, чтобы она не ходила сюда. Но вдруг посредине подвала откуда-то потянуло свежестью леса. Донесся запах холодной земли, коры деревьев, сырости, экскрементов животных. Она оглянулась в нерешительности: в подвале негде было спрятаться не то что крысам – даже таракану. Окна были высоко под потолком – узкие щелки, потемневшие от времени, – их годами никто не открывал. Ничто не могло проникнуть сюда. Но как тогда объяснить, что здесь пахнет лесом?

Одна часть подвала была вполне благоустроена – линолеум на полу, книжные полки, письменный стол, и деревянная перегородка отделяла эту часть от остального помещения. Кешав хранил здесь всякую всячину: старые рефераты своих студентов, пожелтевшие статьи, невразумительные записи о поездках. Падма смутно помнила, что видела все это, когда была внизу в последний раз – два или три года назад. Она прошла за перегородку. Теперь лесом запахло еще сильнее, но в этом углу было темно. Для того чтобы включить свет, надо было потянуть за шнурок, пришлось пошарить рукой в воздухе перед собой, пока холодная цепочка не коснулась ее ладони. Свет зажегся, и она увидела деревянную клетку на письменном столе и крошечные горошинки помета с пятнами мочи на листах бумаги, исписанных мелким, но разборчивым почерком Кешава. На полках она обнаружила несколько банок с различными веществами непонятного происхождения, кипу изящных карандашных рисунков, с изображением полудюжины невероятных существ, а также некоторое количество книг с потрепанными корешками. Но окончательно ее взгляд остановился на открытом окне над полкой: кто-то, по-видимому, долго царапался когтями о задвижку, оставляя темные пятна на деревянной раме, пока окно не отворилось настолько, чтобы этот кто-то, попавший в ловушку, смог выбраться наружу.

Сперва она просто стояла там, тяжело дыша от гнева, ей вспомнились давнишние теннисные туфли в пятнах кетчупа. Неужели это прощальный подарок ей от Кешава, еще одна инсталляция, шалость, как напоминание о старых временах? Но для чего? Что он хотел этим сказать? Наклонившись вперед, она увидела, что некоторые пятна на бумаге еще не высохли. Кешав был здесь в последний раз неделю назад. Она не знала, что и подумать.

Теперь Падма стояла не шелохнувшись. Внезапно ей все стало ясно. Она будто наконец попала за кулисы и смотрела на залитые светом окна собственного дома совсем другими глазами. Все эти годы она считала свой дом пристанищем, где можно укрыться от окружающего мира, но он оказался всего лишь караван-сараем – временной стоянкой на пути к совершенно другому месту. Путь туда лежал перед ней подобно той серебряной нити лунного света, много лет тому назад, он вел ее к убежищу: туда, где спокойный поток прохладного воздуха, дыхание леса и сны длиною в жизнь.

 

Люциус Шепард
Здесь, но лишь отчасти

 

 

Рассказы Люциуса Шепарда могли бы составить половину данного сборника. В этом году произведения Шепарда публиковались в «Polyphony», «The Third Alternative», «Asimov's, SF» и в «SCI FICTION». Мы рекомендуем своим читателям все эти рассказы в любой последовательности. Кроме того, недавно увидели свет две его повести, изданные отдельно, – «Мушка» («Floater») и «Закат Луизианы» («Louisiana Breakdown»). В настоящее время Шепард продолжает работать над рассказами и двумя романами. Издательство «Golden Gryphon» недавно опубликовало книгу Шепарда «Два идущих поезда» («Two Trains Running»), сборник рассказов и эссе о жизни бродяг в Америке, а в «PS Publishing» готовится к изданию его новый сборник. «Здесь, но лишь отчасти» впервые был напечатан в Asimov's.

 

О яме ходят легенды. Рассказывают о призраках и видениях. Спасатели, разбирающие завалы в Зоне Ноль, отпускают шуточки на эту тему, но смех у них при этом несколько нервный и натянутый. Бобби россказням не верит, но вполне готов поверить, если вдруг случится что-то необычное. Это место кажется таким пустынным. Словно даже привидения покинули его. Вся эта внезапная пустота, кто его знает, что угодно могло сюда проникнуть. Пару дней назад один парень, работавший в ночную смену, заявил, что видел безликую фигуру в черном остроконечном колпаке, стоявшую около ограждения. Такая работа кого угодно сломает. Распадаются союзы. Так или иначе, люди продолжают терять друг друга. Ссоры, припадки безумия, приступы рыдания. От земли поднимается запах горящего металла; когда рабочие находят очередное тело, все замирают по протоколу, и только шепот разносится в безветренную погоду. Иногда попадаются вещи. Неделю назад, разгребая мотыгой кладку, будто археолог, раскапывающий скрытый под землей храм, Бобби наткнулся на женскую туфельку, торчащую из земли. Безупречная туфелька, очень красивая – гладкая и блестящая. Обтянутая голубым шелком. Он потянулся за ней и понял: она не застряла, а лежит сверху – только оторванная половина туфли, слегка обгоревшая по краю. И теперь, иногда, стоит ему закрыть глаза – он видит эту туфельку. Хорошо, что он не женат. Уверен, он еще не созрел для таких отношений.

Как-то вечером Бобби вместе с Мазуреком и Пинео сидят на балке у края ямы и перекусывают, когда включается свет. Вид ямы в лучах прожекторов им противен. Словно кадр из фильма «Секретные материалы» – работы по спасению инопланетного корабля под раскаленными добела лампами, от них идет пар; уцелевший кусок остова северной башни отливает серебром и выглядит чужим, как обломок космического аппарата. Все трое молчат немного, а потом Мазурек опять заводится насчет того, что Джейсон Джиамби собирается подписать контракт с «Янкиз».[5] Вы слышали его интервью с Уорнером Вулфом?[6] Он же просто свихнулся! Как только народ начнет его крыть, так он сразу же хвост и подожмет, как щенок. У парня явно будут проблемы. Пинео с этим не согласен, и Мазурек спрашивает Бобби, что он об этом думает.

– Да Бобби же ни черта не смыслит в бейсболе, – отзывается Пинео. – Наш малый – болельщик «Джетс».[7]

Мазурек, мужик под пятьдесят – с крепкой шеей, с лицом, будто сконструированным из сцепленных между собой квадратов бледных мускул, фыркает:

– «Джетс»… Полный отстой!

– Они обязательно попадут в финал, – весело заявляет Бобби.

Мазурек комкает вощеную бумагу, в которую завернут его бутерброд.

– Да они в первом же круге загнутся, как всегда.

– Все же болеть за них интереснее, чем за «Янкиз», – настаивает Бобби. – «Янкиз» слишком хорошо организованы, чтобы за них болеть.

– Слишком хорошо организованы, чтобы за них болеть? – Мазурек пялится на него. – Да ты и впрямь кретин, знаешь об этом?

– Так и есть. Я – кретин.

– Да шел бы ты опять в свою школу, сынок. Какого хрена ты здесь делаешь?

– Эй, Карл, полегче! Остынь! – Пинео – нервный, худой, подвижный, с черными кудрями под каской – касается плеча Мазурека, и Мазурек резко отталкивает его руку. Грубая кожа на его скулах натянулась от злости, складки на шее побелели.

– Зачем ты здесь? Вынюхиваешь все, чтобы написать свою чертову диссертацию? – Он обращается к Бобби. – Корчишь из себя туриста?

Бобби смотрит на яблоко, которое держит в руке, – оно слишком блестящее, чтобы быть съедобным.

– Просто разбираю, вот и все. Ты же знаешь.

Мазурек косится в сторону, затем опускает голову и дико мотает головой.

– Ладно, – произносит он приглушенным голосом. – Да… черт. Ладно.

В полночь, после окончания смены, они вместе идут в «Голубую Леди». Бобби никак не может понять, почему они втроем все еще продолжают там околачиваться. Может, из-за того, что однажды они пришли в этот бар после работы и хорошо провели там время, и поэтому каждый вечер возвращаются сюда в надежде, что им снова будет хорошо, как в тот раз. Сразу идти домой невозможно – нужно снять напряжение. Жена Мазурека плевать хотела на их привычку – каждый раз звонит в бар и вопит по телефону. Пинео просто поругался со своей подружкой. Сосед Бобби по квартире улыбается ему при встрече, но его улыбка выдает беспокойство – он будто боится, что Бобби принесет какую-нибудь заразу из эпицентра. Что, впрочем, может, так и есть. Когда он в первый день поработал в Зоне Ноль, то вернулся домой с кашлем и небольшой температурой, и еще подумал тогда, что, наверное, подцепил что-то в зоне. А теперь он или стал невосприимчив к инфекциям, или, наоборот, все это время болен и просто не обращает внимания.

Они входят, две проститутки за столиком у двери окидывают их взглядами и продолжают чтение какой-то желтой газетенки. Роман, седовласый толстяк бармен, придав лицу почтительное выражение, произносит «Привет, парни!» и сразу же наливает им пива и чего-то покрепче. Когда они только начали посещать это заведение, бармен обслуживал их чуть ли не с благоговением, выделяя среди других посетителей до тех пор, пока Мазурек не наорал на него, заявив, что не желает слушать все это дерьмо про героизм, в то время как он хочет просто расслабиться и забыться, – хватит того, что нет покоя от тупиц-журналистов и чертовых кинозвезд, которые так и шастают в Зону Ноль, чтобы там пофотографироваться. Пусть и в гневе, Мазурек, требуя нормального обслуживания, сумел довольно внятно сформулировать свою мысль, что обычно ему не совсем удается, и это позволило Бобби предположить, что, если Мазурека переместить за тысячи миль от ямы, а не за несколько кварталов, коэффициент его умственного развития мог бы значительно увеличиться.

Стройная брюнетка в деловом костюме снова сидит с краю барной стойки, под голубым неоновым силуэтом танцующей девушки. Вот уже неделю она приходит сюда каждый вечер. Ей где-то под тридцать. Короткая стильная стрижка, дорогостоящая, хоть и припанкованная. Как у манекенщицы. Густые брови приподняты и похожи на грависы.[8] Черты лица заострены, кажутся хрупкими, и потому – миловидными. А может, она не так уж и миловидна, а просто умеет хорошо одеваться и искусно накладывать макияж, так что создается впечатление ухоженной привлекательности, той самой, что возможна благодаря волшебству кисточек и множеству разнообразных ухищрений, а под всем этим произведением искусства – она сама, в действительности не очень-то и красивая. Впрочем, сложена она прекрасно. Тело тренированное, просто класс. Бобби замечает, что выражение неподвижного безучастия на ее лице очень похоже на то, что он видит каждое утро на лицах женщин, сошедших в метро с поезда «Д» и выплывающих на поверхность из-под земли, готовых противостоять еще одному дню испытаний на Манхэттене. Парни обязательно будут подваливать к ней, принимая ее за проститутку, предлагающую себя мужчинам в образе эдакой гестаповской стервы, ведь некоторые ищут именно такую женщину, чтобы использовать ее и унизить, так отомстив той, что ежедневно с девяти до пяти превращает их жизнь в ад. Но брюнетка обычно говорит им что-то такое, что они сразу же от нее отваливают. Бобби и Пинео каждый раз пытаются отгадать, что же она им говорит. В этот вечер, после пары стаканчиков, Бобби подходит к ней и садится рядом. Она благоухает дорогими духами. Это аромат какого-то экзотического цветка или плода, который он мог видеть только на картинках в журнале.

– Я только что с похорон, – устало произносит она, уставившись в свой стакан. – Так что, прошу… Хорошо?

– Так вот что ты всем говоришь? – спрашивает он. – Всем парням, что пристают к тебе?

Она в раздражении сдвигает брови:

– Пожалуйста!

– Нет, в самом деле. Я сейчас уйду. Просто я только хотел узнать… что ты обычно всем говоришь?

Она не отвечает.

– Это, да?

– Это не совсем ложь. – Ее глаза выглядят пугающе, темные прожилки на тусклых радужных оболочках выделяются чрезвычайно. – Я это придумала, но ведь, в сущности, так оно и есть.

– Значит, ты это говоришь, я прав? Всем и каждому?

– Так вот зачем ты ко мне подошел? Ты ко мне не клеишься?

– Нет, я… я хотел, может… я подумал…

– Значит, говоришь, у тебя в мыслях не было клеиться ко мне. Ты просто хотел узнать, что я говорю мужикам, когда они ко мне подходят. А сейчас ты уже не уверен, каковы были твои истинные намерения? Может, ты обманывался относительно того, что толкнуло тебя спросить? И теперь, возможно, ты думаешь, что я расчувствуюсь и у тебя появится возможность приударить за мной, хотя изначально это не входило в твои планы. Ну что, похоже это на краткое изложение сути?

– Кажется, да.

Она внимательно смотрит на него.

– Может, скажешь что-нибудь умное? Неужели ты считаешь, что твои нескладные речи произведут на меня должное впечатление?

– Ладно, я пошел, хорошо? Но ты ведь это им говорила, да?

Она кивает в сторону бармена, который разговаривает с Мазуреком.

– Роман говорит, ты работаешь в Зоне Ноль.

Эти слова выбивают Бобби из колеи, наводят его на мысль о том, что она, возможно, из числа тех девиц, которых тянет к месту катастрофы, они ищут острых ощущений от близости к эпицентру, но он отвечает:

– Да.

– В самом деле… – Она слегка ежится. – Странно.

– Странно. Думаю, это слово подходит.

– Я не то хотела сказать. Не могу подобрать нужное слово, чтобы описать, что это для меня значит.

– Ты была там, внизу?

– Нет, мне туда нельзя, я могу быть только здесь, не ближе. Просто нельзя. Но… – Она очерчивает круг движением кисти руки. – Я это ощущаю даже здесь. Возможно, ты этого не замечаешь, потому что находишься там внизу все время. Вот почему я прихожу сюда. Все люди продолжают жить дальше, но я еще не готова. Мне нужно прочувствовать это. Понять. Ты разбираешь завалы кусок за куском, но под каждым поднятым куском, кажется, скрывается что-то еще.

– Знаешь, мне что-то не хочется думать сейчас об этом. – Он поднимается с места. – Но догадываюсь, зачем тебе это надо.

– Скажешь еще, все дело во мне самой, а?

– Да, возможно, – говорит Бобби и отходит от нее.

– Старик, она все еще смотрит на тебя, – говорит Пинео Бобби, когда тот усаживается рядом с ним. – Зачем ты вернулся? Ты же мог ее поиметь?

– Она – чокнутая, – сообщает ему Бобби.

– Ах, чокнутая! Еще и лучше! – Пинео поворачивается к остальным двоим. – Ну каково, а? Пентюх мог бы поиметь ту сучку, так нет же – сидит здесь, как придурок.

Многозначительно улыбнувшись, Роман замечает:

– Не ты имеешь их, приятель. Это они имеют тебя.

Он подталкивает локтем сидящего рядом Мазурека, будто ища поддержки у человека с таким же жизненным опытом, как у него, но Мазурек, уставившись на собственное немытое отражение в зеркале за стойкой бара, произносит растерянно неуверенным голосом:

– Я бы пропустил еще стаканчик.

 

На следующий день из-под цементных обломков Бобби откапывает круглый черный предмет из твердой резины. Диск диаметром в десять сантиметров, в середине толще, чем по краям, по форме он напоминает летающую тарелку. Изо всех сил, но без толку Бобби пытается понять, для какой цели его могли использовать и связано ли это как-то с падением башен. Возможно, в сердцевине каждой катастрофы есть подобное черное семя. Он показывает диск Пинео и спрашивает его мнение, и Пинео, как и следовало ожидать, отвечает:

– А черт его знает. Какая-то деталь.

Бобби понимает, что Пинео прав. Этот диск – одна из тех штуковин, неприметных, но в то же время необходимых, без которых лифты не поднимаются, и холодильники не охлаждают, но при этом на нем нет никаких знаков, никаких отверстий или бороздок, свидетельств того, каким образом диск крепился к механизму. Бобби представляет себе, как диск вращается внутри светящегося голубого конуса, регистрируя некоторые необъяснимые процессы.

Он размышляет о диске весь вечер, приписывая ему различные свойства. Возможно, это неуменьшаемый концентрат произошедшего события, остаток, принявший окончательную форму. Или колдовской амулет, принадлежавший какому-то финансисту, теперь уже покойному, и о его ритуальном назначении известно лишь еще троим людям на планете. Или радар, оставленный путешественниками во времени, чтобы они могли посетить именно это место как раз в момент атаки террористов. Окаменелый глаз Всевышнего. Бобби собирается забрать этот диск с собой в квартиру и положить его рядом с половинкой туфельки и другими предметами, что он подобрал в яме. Но, войдя ночью в «Голубую Леди» и увидев брюнетку в конце барной стойки, он вдруг подходит к ней и выкладывает черный диск на стойку рядом с ее локтем.

– Принес тебе кое-что, – говорит он.

Она бросает взгляд на предмет, трогает его указательным пальцем, и диск качается.

– Что это?

Он пожимает плечами.

– Просто нашел.

– В Зоне Ноль?

– Угу.

Она отодвигает от себя диск.

– Разве ты вчера ничего не понял?

– Да… конечно, – отвечает Бобби, но он не уверен, что уловил смысл сказанного ею.

– Я хочу понять, что произошло… и что происходит сейчас, – говорит она. – Мне нужно мое, понимаешь? Мне нужно точно знать, что произошло со мной. Мне обязательно нужно это осмыслить. И меня не интересуют сувениры.

– Хорошо, – говорит Бобби.

– «Хорошо», – передразнивает она. – Ты вообще в своем уме? Тебе лечиться надо!

Из музыкального автомата доносится песня Фрэнка Синатры «Все, или совсем ничего» – успокаивающий музыкальный сироп, который заглушает болтовню проституток и разговоры пьяных, бормотание телевизора, установленного над баром, по которому показывают районы Афганистана, где от взрывов поднимаются клубы черного дыма. Бегущей строкой внизу экрана сообщается, что, по предварительной оценке, число погибших в Зоне Ноль не превысит пяти тысяч человек; общее число вывезенных из эпицентра обломков уже перевалило за один миллион тонн. Все эти числа кажутся бессмысленными, взаимозаменяемыми. Миллион жизней, пять тысяч тонн. Нелепый счет, которым невозможно измерить реальный итог.

– Прости, – произносит брюнетка. – Я знаю, тебе, должно быть, тошно – делать то, что ты делаешь. В последнее время я со всеми такая раздражительная.

Она помешивает свой напиток пластмассовой лопаточкой с черенком в виде неоновой танцовщицы. На лице брюнетки, искусно сохраняющем невозмутимость, маске из тонального крема, румян и теней, только глаза кажутся живыми, женственными.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

Она откровенно разглядывает его.

– Я слишком стара для тебя.

– А сколько тебе лет? Мне – двадцать три.

– Неважно, сколько тебе лет… сколько мне лет. Я мыслями гораздо старше тебя. Разве ты не видишь? Не чувствуешь разницу? Даже если бы мне было двадцать три, я все равно была бы стара для тебя.

– Я просто хотел узнать, как тебя зовут.

– Алисия. – Она отчетливо произносит свое имя, даже слегка утрируя – именно так, должно быть, продавщица называет цену покупателю, которому она явно не по карману.

– Бобби, – представляется он. – Учусь в аспирантуре, в Колумбийском университете. Но сейчас взял академку.

– Но это же глупо! – сердито произносит она. – Невероятно глупо… просто нелепо! Зачем тебе это надо?

– Хочу понять, что с нами происходит.

– Зачем?

– Не знаю, просто хочу. Ты ведь приходишь сюда, чтобы что-то понять, и я тоже хочу понять это. Кто знает. Может, то, что мы сейчас с тобой разговариваем, – тоже часть того, что необходимо понять.

– Боже правый! – Она возводит глаза к потолку. – Он, оказывается, романтик!

– Ты по-прежнему считаешь, что я к тебе пристаю?

– Будь на твоем месте кто-то другой, я бы сказала, что пристаешь. Но ты… Думаю, ты и сам не знаешь, чего хочешь.

– А ты? Сидишь здесь каждый вечер. Рассказываешь парням о том, что только что вернулась с похорон. Горюешь о чем-то, а сама толком даже не можешь сказать о чем.

Она дергает головой, и он принимает этот жест за желание уклониться от удара, заставить его сейчас же замолчать, и почему-то на ум приходит, как он иногда ведет себя в метро, когда девушка, которую он долго рассматривал, встречается с ним взглядом, и он притворяется, что смотрит на что-то совсем другое. Она молчит некоторое время и наконец произносит:

– У нас с тобой секса не получится. Хочу, чтобы ты это себе уяснил.

– Хорошо.

– Это твоя точка зрения на все случаи жизни? «Хорошо»?

– Вроде да.

– «Вроде да». – Она обхватывает пальцами стакан, но не пьет. – Что ж, возможно, для одного вечера мы достигли достаточного взаимопонимания, как по-твоему?

Бобби кладет в карман резиновый диск и собирается уходить.

– Чем ты зарабатываешь на жизнь?

Следует тяжкий вздох.

– Работаю в брокерской фирме. А теперь, может, сделаем перерыв? Пожалуйста?

– Я все равно собирался домой, – отвечает Бобби.

Резиновый диск занимает свое место в верхнем ящике комода Бобби, расположившись между половинкой голубой туфельки и расплавленной каплей металла, возможно служившей прежде запонкой. Диск пополняет собой собрание находок: кусочки ткани – шелк, шерсть, хлопок; расплющенная авторучка; несколько сантиметров коричневой кожи, болтающейся на бесформенной пряжке; застегнутая булавка, некогда крепившаяся к брошке. Когда он смотрит на эти предметы, в груди у него возникает ощущение подозрительной пустоты, как будто эти несколько граммов действительности вытесняют равное количество его самого. Больше всего ранит туфелька. Ее изуродованная красота оказывает на него сильнейшее воздействие, иногда он просто боится до нее дотрагиваться.

Приняв душ, он ложится в своей спальне, не включая свет, и думает об Алисии. Представляет себе, как она перебирает пачки денег, запечатанные в оберточную бумагу. Даже имя ее звучит, как шелест денег – хрустящих новеньких банкнот. Он все думает, как ему с ней быть. Она совсем не в его вкусе, но, может, она права, он и впрямь обманывается относительно своих намерений. В памяти всплывают образы девушек, с которыми он встречался. Нежные и мягкие, очень женственные. Но все же острый язык и строгость Алисии ему нравятся. Возможно, он ищет некоторого разнообразия. А может, он, как многие в этом городе, стал похож на подопытную крысу под воздействием кокаина или электрического тока – в голове что-то замкнуло, и мозг посылает нелогичные сигналы. Тем не менее ему хочется с ней поговорить. Более того, он уверен – ему хочется отвести душу. Рассказать об эпицентре. О реликвиях в ящике его комода. Объяснить, что это не сувениры на память. Они – гвоздики, на которые он развешивает все, о чем приходится забывать всякий раз, когда надо идти на работу. Они – доказательство чего-то, что он прежде считал полной абстракцией, того, что было слишком сложно выразить словами, и только теперь он осознает, что это всего лишь то обстоятельство, что он остался в живых. И это обстоятельство, говорит он себе, наверное, и есть именно то, что необходимо осмыслить Алисии.

Мало того, что Пинео доставал Бобби накануне, он продолжает насмехаться над ним весь следующий день, отпуская колкости в адрес Алисии. Его болезненная раздражительность прорывается гневными нотками. Он то и дело называет Алисию «сучкой-калькулятором». Бобби ждет, что Мазурек вот-вот присоединится к их разговорам, но, похоже, тот выбыл из их негласного союза, уйдя в себя. Он сосредоточенно, с воловьим упорством работает и молча ест. Когда Бобби высказывает предположение, что ему, наверное, стоит с кем-нибудь посоветоваться – он рассчитывает своим замечанием воспламенить, пробудить присущую Мазуреку свирепость, – тот невнятно бормочет что-то насчет того, что, скорее всего, он поговорит со священником. И хотя у этих троих мужчин мало что общего, разве только то, что они оказались одновременно в одном и том же месте, прежде они все-таки поддерживали друг друга, чтобы переносить напряжение работы, но теперь Бобби ковыряется в земле, которая превращается в грязь под холодным проливным дождем, и чувствует себя одиноко перед угрозой, разлитой в воздухе. Все вокруг выглядит чужим, враждебным. Серебристая решетка каркаса подрагивает, словно сквозь нее откуда-то извне проходят волны, а гнездо из огромных балок и перекладин будто ожидает возвращения какого-то мифического крылатого чудовища. Бобби пытается отвлечься, но в голову не лезет ничего такого, что могло бы улучшить подавленное настроение. К окончанию смены он начинает беспокоиться о том, что они работают зря, поддавшись обману чувств, что башни внезапно восстанут из руин, в которые их превратили, и всех раздавят.

Когда они вечером появляются в «Голубой Леди», в баре почти пусто. Проститутки – в глубине зала, Алисия – на своем обычном месте. Музыкальный автомат выключен, телевизор бормочет что-то: какая-то блондинка берет интервью у лысеющего мужчины, надпись под его изображением гласит, что он – эксперт по сибирской язве. Они садятся за стойку бара и пялятся в телевизор, время от времени заказывая себе еще выпивку, заговаривая только в том случае, если в этом есть необходимость. Эксперта по сибирской язве вскоре сменяет эксперт по терроризму, который разглагольствует о разрушительном потенциале Аль-Каиды. Бобби не вникает в этот разговор. Политическое небо с кружащими черными фигурами, величественной музыкой и секретными специалистами совсем не то небо, под которым он живет и работает, – серое и неизменное, простое, как крышка гроба.

– Аль-Каида, – произносит Роман, – Не он ли играл на второй базе за «Метс»? Тот парень из Пуэрто-Рико?

Шутка выходит плоской, но Роман не сдается.

– Сколько потребуется алькаидцев, чтобы вкрутить электрическую лампочку? – спрашивает он. Никто не знает ответа.





Читайте также:


Рекомендуемые страницы:


Читайте также:



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (354)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.027 сек.)