Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь

ГОСТИ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ





{Секретные дневники Сары Харрисон Ши}

Января 1908 г.

Я чувствую себя очень странно. Порой мне кажется, будто я отделилась от собственного тела и парю где-то над ним, глядя на себя и на тех, кто меня окружает с тем же отстраненным любопытством, с каким я наблюдала бы за актерами на сцене.

Наш кухонный стол завален едой, которую натащили знакомые и соседи. Здесь и домашний хлеб, и мясной пирог, и запеченные бобы, и картофельный суп, и копченая грудинка, и яблочная запеканка и пропитанные ромом кексы. Все это источает запахи, от которого меня тошнит. Единственное, о чем я способна думать, это о том, как счастлива была бы Герти, если бы могла все это попробовать. Но Герти больше нет, а еды становится все больше.

Я продолжаю наблюдать за собой со стороны и вижу, как мое тело склоняется, пожимает руки, позволяет себя обнимать, принимает новые и новые блюда и несет их на кухню. Клаудия Бемис вымыла весь дом, и теперь варит на кухне кофе для гостей. Мужчины накололи лучины для растопки, наносили в кухню дров и вскопали весь палисадник.

Лусиус ни на минуту не оставляет Мартина одного. Вчера они весь день провели в хлеву, сколачивая гроб для Герти.

За эти дни в нашем доме побывало огромное количество народа. Люди приходили, чтобы лично передать нам свои соболезнования, сказать, как им жаль маленькую Герти, но их слова пусты. Они ничего не значат. Для меня они как пузыри воздуха, поднимающиеся к поверхности воды.

«Герти теперь с ангелами».

«Ей там хорошо».

«Мы молимся за вас».

Школьная учительница Герти Делайла Бэнкс тоже пришла.

«У вашей дочери было много замечательных, оригинальных идей, — сказала она сквозь слезы. — И вообще, она была такая… особенная. Не могу выразить, как мне будет ее не хватать».

Плачет не только она. Плачут почти все женщины и некоторые мужчины. Круговорот заплаканных лиц и покрасневших глаз сопровождается повторяющимся снова и снова рефреном: «Нам жаль… Нам так жаль… Такая кроха…».

Но мне не нужно их сочувствие. Я хочу только одного — вернуть мою Герти. Увы, никто не может мне в этом помочь, а раз так, все они могут убираться к черту вместе со своими пирогами и грудинкой.



Бедный старый Шеп лежит на кухне под стулом, на котором всегда сидела Герти. Он почти не двигается и поднимает голову только когда открывается входная дверь, но каждый раз это оказывается не Герти, и огонек надежды в его глазах гаснет.

«Вот бедняжка!» — говорит моя племянница Амелия и, опустившись на колени, гладит Шепа по голове и скармливает ему лакомые кусочки. Пожалуй, она — единственный человек, чье присутствие мне не совсем безразлично. Амелия сама предложила пожить у нас несколько дней, чтобы помочь со всеми приготовлениями, и она действительно помогала, а не просто проливала слезы. Недавно ей исполнился двадцать один год, она очень красива и немного похожа на Герти, поэтому я могу терпеть ее присутствие. У Амелии сильная воля, и в этом она тоже напоминает Герти. Вчера вечером Амелия принесла мне в постель стаканчик подогретого бренди и уговорила выпить. «Дядя Лусиус сказал, это поможет вам уснуть», — сказала она. Когда я выпила бренди, она взяла гребень и принялась расчесывать мои волосы, аккуратно разделяя спутанные пряди. Не скрою, это было приятно — в последний раз мне расчесывали волосы, когда я была маленькой.

«Я хочу открыть тебе один секрет, можно» — сказала Амелия, и я кивнула.

«На самом деле мертвые нас вовсе не покидают, — шепнула она мне на ухо, наклонившись так близко, что я почувствовала тепло ее дыхания. — В Монпелье есть несколько леди, которые встречаются каждый месяц, чтобы говорить с теми, кто ушел. Я была на этих собраниях уже несколько раз и своими ушами слышала стук — так духи умерших отвечают живым. Если хочешь, тетя, я как-нибудь возьму тебя с собой».

Я покачала головой.

«Мартину это не понравится».

«А мы ничего ему не скажем», — шепнула Амелия.

Я задумалась. Мартин совсем не умел утешать. Для этого он был слишком застенчив и неловок. Когда-то эти его качества мне даже нравились, но теперь они меня только раздражали — в этот тяжелый период моей жизни мне хотелось, чтобы мой муж был другим — сильным и уверенным в себе. Я сразу заметила, что он избегает смотреть в глаза тем, кто приходил в наш дом, чтобы высказать свои соболезнования, и почти разозлилась. Разве на такого человека можно положиться в трудную минуту? А эта его кошмарная хромота… Еще недавно она меня нисколько не смущала, напоминая мне о том, что́ Мартин сделал и продолжает делать для нашей семьи. Он действительно старался обеспечить нас дровами и пропитанием, и делал все, чтобы наша ферма продолжала давать все необходимое для жизни, но сейчас, глядя, как беспомощно он ковыляет, приволакивая больную ногу, я начинала его презирать. Хромота Мартина стала для меня символом поражения и слабости.

Нет, я знаю, что думать так — неправильно, и ненавижу себя за это, но я ничего не могу с собой поделать. Каждый раз, когда я слышу его шарканье в коридоре или в соседней комнате, я чувствую, как меня затопляет черная злоба, которая поселилась во мне в тот день, когда я узнала о гибели Герти.

В глубине души я понимаю, в чем дело. На самом деле, я виню в смерти дочери именно Мартина. Если бы Герти не побежала за ним в лес, думаю я, она не упала бы в колодец и сейчас была бы рядом со мной.

«Мы ведь справимся, старушка? — говорит мне Мартин. — Мы сдюжим, правда?». Он пожимает мне руку, а я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать. Никогда раньше Мартин не называл меня «старушкой». Руки у него влажные и холодные, как рыба, и я чувствую, что его прикосновения мне отвратительны. Он тепло улыбается, но за этой улыбкой я вижу снедающее его беспокойство и неуверенность, и не отвечаю. Я не хочу (и не вижу смысла) говорить ему, что я больше не хочу ни с чем «справляться». Больше всего мне хочется незаметно ускользнуть из дома, побежать в лес и броситься в тот же самый колодец, чтобы снова быть с Герти.

Нет, никто мне не поможет — ни Мартин, ни даже преподобный Эйерс. Чертов святоша заявился сегодня, чтобы обсудить детали панихиды и похорон. Я, как могла, откладывала этот разговор, но Мартин и Лусиус сказали, что мы и так слишком затянули, и что этот вопрос давно пора решать.

Мы вчетвером сидели на кухне. Клаудия налила нам кофе, но никто из нас не притронулся к своей кружке. Преподобный привез корзину булочек с черникой, которые напекла его жена Мэри, но и к ним никто не прикоснулся. Сначала разговор шел о том, чтобы похоронить Герти на Земляничном лугу — на церковном кладбище, где были похоронены предки Мартина, но я сказала — нет.

«Ее место здесь», — заявила я, с вызовом глядя на мужчин, и Мартин поспешно кивнул. Лусиус открыл было рот, чтобы что-то возразить, но, поймав мой взгляд, сразу передумал. Что касалось преподобного Эйерса, то его мнение не имело особого значения, и он, кажется, это понимал. Таким образом было решено, что Герти будет лежать на маленьком семейном кладбище за домом, где уже покоились маленький Чарльз, мои родители и мой брат.

Прежде чем уйти, преподобный Эйерс взял меня за руку и прочувствованно произнес:

«Не забывайте, Сара, что Герти теперь в лучшем из миров. Она с нашим Господом».

И тут я плюнула ему в лицо.

Я сделала это, не размышляя, совершенно машинально и так же естественно, как если бы я попросила подать мне стакан воды.

Только представьте: я — и вдруг плюнула в священника! И не в какого-нибудь, а именно в преподобного Эйерса. Я знала его всю свою жизнь: он крестил меня, венчал нас с Мартином и отпевал Чарльза. Всю жизнь я честно старалась поверить в то, во что верил он, и жить по заповедям Господним, но сейчас я поняла: с меня довольно.

«Сара!..» — воскликнул Лусиус и, достав чистый носовой платок, предложил священнику. Преподобный Эйерс вытер лицо и отступил назад. Он… нет, он не сердился и не беспокоился обо мне. Я ясно видела: преподобный боится того, что́ я могу сделать дальше.

«Если Бог, в которого вы верите и которому молитесь — это тот самый Бог, который привел Герти к колодцу и отнял у меня мою дочь, тогда я не хочу иметь с вашим Богом ничего общего! — выкрикнула я. — Убирайтесь из моего дома и заберите вашего злого и жестокого Бога с собой!»

Бедный Мартин от моих слов пришел в такой ужас, что даже не сумел как следует извиниться перед священником.

«Простите ее, ваше преподобие…» — бормотал он, пока они с Лусиусом торопливо вели священника к двери. — Сара просто не в себе… Такая потеря!.. Она помешалась от горя».

Это я-то помешалась?!..

Насколько я могу судить, со мной все в порядке. Я — в здравом уме, и только в сердце у меня зияет пустота — пустота, которая имеет форму лица Герти, улыбки Герти, го́лоса Герти. И эта пустота никогда не заполнится. Что касается горя, то оно лишь помогает мне видеть вещи более ясно, чем раньше.

Теперь я понимаю, что Мартин никогда не знал меня настоящую. В моей жизни был только один человек, который видел меня насквозь, знал меня и с хорошей, и с дурной стороны.

И этого человека мне сейчас очень не хватает.

Я имею в виду Тетю…

На протяжении многих лет я очень старалась ее не вспоминать. Всю свою взрослую жизнь я убеждала себя — она получила то, что заслуживала, и ее смерть, какой бы ужасной она ни была, явилась прямым следствием ее собственных поступков. Теперь я поняла, что на самом деле никогда так не считала. Больше того, мне кажется, что все потери и несчастья, которые я пережила, как-то связаны с тем, что́ я сделала, когда мне было девять, и что сумей я тогда найти способ ее спасти, моя дальнейшая жизнь сложилась бы иначе.

Даже немного странно, что именно Тети мне не хватает сейчас, когда мое сердце разбито, и жить дальше нет никакого смысла. А впрочем, ничего странного… Уж она-то знала бы, что нужно сказать. Тетя смогла бы утешить меня по-настоящему. И конечно, она очень веселилась бы, если бы узнала, как я плюнула преподобному в лицо.

Она бы запрокинула голову и расхохоталась, обнажая мелкие зубы в пятнах табачной жвачки.

«Преподобный Эйерс говорит, что есть только один Бог», — сказала я ей однажды. Это было вскоре после того как я встретила в лесу Эстер Джемисон, и мне, конечно, хотелось узнать о «спящих» побольше. — «И еще он говорит, что молиться кому-то или чему-то другому грешно».

Услышав эти слова, Тетя рассмеялась, потом сплюнула на землю коричневой от табака слюной. Мы как раз ехали в ее старом фургоне, битком набитом звериными шкурками, к скупщику пушнины в Сент-Джонсбери: Тетя говорила, что он дает за шкуры справедливую цену. Она ездила к нему уже много лет, но раньше папа не отпускал меня с Тетей, поскольку ехать нужно было с ночевкой. Дорога и впрямь была длинная, но я не боялась: прежде чем мы отправились в путь, Тетя посыпала табаком землю вокруг фургона и помолилась духам леса, духам воды и Четырем Ветрам о благополучном путешествии.

«Преподобный Эйерс еще очень молод, — сказала Тетя, отвечая на мой вопрос. — Он смотрит в озеро, но видит только свое отражение на поверхности воды. Это и есть его Бог. Преподобный не в состоянии увидеть ни рыб, которые живут в глубине, ни лягушку на листе кувшинки, ни стрекозу, которая парит над водой. — Она покачала головой с насмешкой и, как мне показалось, с сожалением, и снова сплюнула. — Его сердце и разум закрыты, он не замечает ни истинной красоты озера, ни того волшебства, которое делает его по-настоящему живым».

Крепко держа вожжи, Тетя уверенно направляла лошадь по узкой грунтовой дороге, изрытой глубокими колеями от других фургонов. Иногда мне казалось, что вожжи ей вовсе не нужны, и что достаточно ей просто сказать лошади, что́ от нее требуется, и та сразу ее послушается. Тетя действительно обладала редкой способностью договориться с любым живым существом: она могла заставить птиц слетаться на ее голос и садиться ей на плечи, могла убедить рыбу плыть прямо в сети и даже выманить из логова рысь. А если уж рысь ее слушалась и сама лезла в силки, то что говорить об обычной лошади?

Фургон, подпрыгивая на ухабах, медленно катился все дальше и дальше. Теплый воздух, напоенный ароматов трав и цветов, звенел от птичьего щебета. Мы отъехали от Уэст-Холла уже на несколько миль, и по сторонам дороги зеленели отлогие холмы, на склонах которых паслись овцы — белые, как свежие сливки. Овцы щипали яркую и сочную весеннюю траву, время от времени издавая довольное блеяние.

«Но ведь преподобный, наверное, очень умный, — сказала я. — Он много лет учился, к тому же, он каждый день читает Библию».

«Ум бывает разный, Сара», — возразила Тетя, и я кивнула. Я хорошо поняла, что она имела в виду. Из всех, кого я знала, самой умной была, конечно, сама Тетя. Люди не только из нашего города, но и с отдаленных ферм приходили к ее маленькой хижине в лесу, чтобы купить лечебные травы и настои, талисманы, обереги и приворотные зелья. Правда, те, кто побывал у Тети, предпочитали не распространяться о том, что именно они приобретали, и сколько им пришлось заплатить за лекарство для больного ребенка или за амулет, который должен был приворожить любимого или любимую, но я-то знала все подробности, что называется, из первых рук.

«Преподобный говорит, что когда мы умираем, наши души отправляются на Небо, чтобы быть с Богом», — сказала я.

«Так вот, значит, во что ты веришь!..» — усмехнулась Тетя, глядя на дорогу впереди.

«Я просто… Просто ты говорила по-другому, вот я и…».

«А что я тебе говорила?» — Тетя повернулась ко мне и слегка приподняла бровь.

Она довольно часто задавала мне подобные «проверочные» вопросы, словно хотела убедиться, что я хорошо усвоила урок. Обычно мне удавалось дать правильный ответ, так что Тетя оставалась мною довольна, и все же я никогда не спешила, тщательно обдумывая каждое слово. Если я отвечала неправильно, Тетя на протяжении нескольких часов могла со мной не разговаривать, делая вид, будто меня и вовсе нет рядом. Когда Тетя бывала особенно сердита, она могла даже оставить меня без обеда или ужина, что в те времена было довольно суровым наказанием, поэтому я с самого раннего детства усвоила: тому, кто разозлит Тетю, придется худо. Вот почему я изо всех сил старалась ее не сердить, и в большинстве случаев мне это удавалось.

«Ты всегда говорила, что смерть — это не конец, а начало, и что мертвые не исчезают, а просто переходят в мир духов и продолжают существовать рядом с нами», — отчеканила я.

Тетя кивнула и искоса взглянула на меня, ожидая продолжения.

«Мне… мне очень нравится эта идея. Ну, что мертвые окружают нас со всех сторон, что они видят нас, наблюдают за нами…» — добавила я несколько менее уверенно.

К моему огромному облегчению, Тетя улыбнулась и кивнула.

Заросшие травой холмы исчезли; теперь слева от дороги сверкал на солнце быстрый и узкий ручей. Погода стояла ясная, и вдали мы могли различить даже очертания Верблюжьей горы, которую назвали так потому что ее двойная вершина напоминала горбы верблюда. Справа от дороги тянулись высаженные в ряд яблони. Они были сплошь покрыты нежно-розовыми цветками, а воздух был насыщен их тонким ароматом. Над цветами с хмельным гудением вились отяжелевшие от нектара пчелы.

Я придвинулась ближе к Тете и прижалась к ее теплому боку. Ее руки, державшие вожжи, были самыми сильными и надежными в мире, и я чувствовала себя в полной безопасности. Что еще нужно для счастья?.. Очень мало, а в эти минуты я чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Мы удачно продали меха торговцу в Сент-Джонсбери, и вечером того же дня двинулись в обратный путь. Вскоре начало темнеть, и мы остановились на ночлег на берегу реки — на покрытой мягкой травой поляне у корней старой ивы. Тетя устроила нам в фургоне что-то вроде постели из старой медвежьей шкуры и нескольких одеял, а потом разожгла костер. Когда он прогорел, мы поджарили на углях несколько форелей, которых Тетя поймала прямо в реке, и вскипятили в эмалированной кастрюльке сладкий душистый чай из трав и корней. После ужина Тетя подбросила в костер еще дров, и когда они разгорелись, улеглась у огня, тщательно обсасывая рыбьи косточки. Обычно она съедала рыбу целиком, включая глаза. Только кишки Тетя бросила Патрону, но он побрезговал требухой и удалился в лес, откуда вскоре вернулся с добычей — довольно большим сурком, который оказался недостаточно проворен, чтобы успеть юркнуть в нору.

Луны еще не взошла, и ночь за границами оранжевого светового круга, отбрасываемого костром, казалась непроглядно черной. Я, во всяком случае, не видела ничего; весь окружающий мир словно исчез, остались только звуки — кваканье лягушек, далекий крик совы, журчание воды в реке, которое днем казалось успокаивающим, а теперь напоминало потустороннее бормотание каких-то таинственных бесплотных существ.

«Предскажи мне будущее», — попросила я, от нечего делать выщипывая вокруг себя травинки.

Тетя покачала головой и с улыбкой потянулась, словно большая кошка.

«В другой раз. Сегодня неподходящий день для таких вещей».

«Ну, пожалуйста!» — стала упрашивать я, нетерпеливо дергая ее за рукав куртки, как я делала, когда была совсем маленькой. Мне очень нравилась эта куртка или, точнее, длинная рубашка из мягкой коричневой замши. Вдоль подола были вышиты яркие, причудливые цветы, плечи и лиф украшали узоры из ярких бусин и раскрашенных иголок дикобраза.

«Ладно, так и быть», — нехотя согласилась Тетя и, швырнув в костер рыбьи кости, вытерла пальцы о подол. Сунув руку в небольшой мешочек, который она носила подвешенным к поясу, она достала щепотку какого-то порошка.

«Что это?»

«Т-с-с!» — шикнула на меня Тетя и, наклонившись вперед, шепотом произнесла несколько фраз, которых я не разобрала. Наверное, это была еще одна молитва, а может, какое-то заклинание. Как бы там ни было, некоторое время ничего не происходило, потом Тетя вдруг выпрямилась и бросила порошок в костер. В костре сразу затрещало и зашипело, а вверх взлетел сноп искр необычного синего и зеленого оттенков. На мгновение мне показалось, что нависавшие над нашими головами ветви ивы тоже вспыхнули странным огнем и потянулись к нам словно живые, а со стороны реки донесся громкий всплеск. Не сразу я сообразила, что это просто села на воду утка или цапля.

Тетя пристально вглядывалась в огонь, словно пытаясь прочитать в его отблесках мою судьбу.

Внезапно она чуть заметно вздрогнула (или мне это показалось) и, отпрянув от костра, отвернулась. Я даже услышала как она коротко и резко вздохнула, как человек, который получил сильный удар под дых.

«Что там, Тетя? Что там было? — спросила я, наклоняясь к ней. — Что ты увидела?»

«Ничего», — Тетя продолжала смотреть в сторону, и я догадалась, что она лжет. Должно быть, Тетя увидела в моем будущем что-то ужасное, но не хотела заранее меня пугать.

«Ну, расскажи, что там было! — снова попросила я, хватая ее за руку и пытаясь развернуть лицом к себе. — Пожалуйста!»

Тетя отмахнулась от меня как от надоедливого насекомого.

«Нечего там рассказывать», — отрезала она.

«Нет, есть! — не сдавалась я, снова хватая ее за рукав. — Я знаю, ты что-то увидела!»

Тетя насупилась и пребольно ущипнула меня за руку. От неожиданности я вскрикнула и отдернулась.

«Как я уже сказала, сегодня неподходящий день для гадания, — проговорила она холодно. — Быть может, в следующий раз ты будешь слушать меня внимательнее».

И она снова стала смотреть в огонь, который уже успокоился: синие и зеленые языки пламени исчезли, и костер выглядел как обычно. Я отодвинулась от Тети подальше и сидела, обняв колени. Рука, которую она ущипнула, здорово ныла. Я даже подумала, что Тетя ногтями расцарапала мне кожу, но посмотреть не решилась. Лучше потерпеть, думала я. Лучше сделать вид, будто ничего не случилось, чем лишний раз раздражать Тетю.

Несколько минут прошли в неловком молчании, наконец, Тетя снова взглянула на меня.

«Я могу сказать тебе только одно, Сара Харрисон. Ты — очень необычная девочка, но ты и без меня это знаешь. У тебя внутри есть что-то такое, что делает тебя особенной, не похожей на других… — Она посмотрела на меня, и взгляд у нее был такой, что мне стало не по себе. — У тебя есть Дар, — продолжала Тетя. — Я ясно вижу его свет в твоих глазах. Ты чувствуешь волшебство и способна видеть много такого, что не видят другие… И знаешь, что я тебе скажу, Сара Харрисон?.. — Она улыбнулась и, наклонившись вперед, подбросила в костер еще несколько сухих веток, которые сразу же занялись огнем. — Если у тебя когда-нибудь будет дочь, твой Дар не просто перейдет к ней, но станет вдвое сильнее. Твоя дочь сможет перемещаться между мирами и будет такой же могущественной, как я… может быть даже еще могущественнее. Вот о чем рассказал мне огонь».

Сейчас мне очень хочется, чтобы Тетя снова оказалась рядом. У меня накопилось к ней немало вопросов, но если бы произошло чудо, и Тетя вернулась, в первую очередь я сказала бы ей, что тогда, много лет назад, она не ошиблась. Моя Герти была особенной. Она видела вещи, недоступные другим — ту же голубую собаку и Людей зимы, а это значит, что Герти действительно умела перемещаться между мирами.

Уже поздно, и я лежу в постели. Некоторое время назад в спальню заходил Лусиус, который принес мне стаканчик рома на ночь. В другой руке он держал коробку разноцветных рождественских леденцов.

«Это от Эйба Кашинга», — пояснил он. Я кивнула, и Лусиус поставил коробку на ночной столик рядом с кроватью.

Эйба я знаю — он управляет единственным в Уэст-Холле универсальным магазинам. Человек он суровый и немногословный, но он любил мою Герти. Каждый раз, когда мы приезжали в город за сахаром и мукой, Эйб незаметно совал девочке пакетик ирисок или лимонных леденцов, а на последний день рождения даже подарил ей отрез ткани на новое платье и несколько катушек с нитками.

Лусиус тем временем внимательно смотрел на меня. Ясный, спокойный взгляд, белоснежная сорочка накрахмалена, на брюках ни морщинки… Хотела бы я знать, как ему это удается — при любых обстоятельствах выглядеть таким ухоженным и аккуратным?

«Где Амелия?» — спросила я.

«Она внизу, — ответил он. — Сегодня я решил сам тебя проведать». — С этими словами Лусиус положил мне на лоб прохладную, чистую руку, потом взял двумя пальцами за запястье, проверяя пульс.

«Как ты себя чувствуешь?»

Я не ответила. Интересно, какого ответа он ожидал?

«Мартин очень за тебя волнуется, — продолжал Лусиус. — А с преподобным Эйерсом ты обошлась… совершенно непростительно».

В ответ я только прикусила губу.

«Сара… — Лусиус наклонился так низко, что его лицо оказалось прямо надо мной. — Я понимаю, у тебя большое горе… Мы все очень переживаем, и все-таки я прошу тебя немного постараться…»

«Постараться?..» — переспросила я.

«Постараться держать себя в руках. Герти уже не вернуть, а вам с Мартином нужно жить дальше».

После этого он ушел, а я одним глотком допила ром и откинулась на подушку. Одеяло, которым я была укрыта, казалось невероятно тяжелым. Еще немного, и оно бы меня просто расплющило.

«Герти уже не вернуть», — звучат у меня в ушах слова Лусиуса.

Потом я вспоминаю, как Амелия сказала, что на самом деле мертвые нас вовсе не покидают. Вспоминаю и думаю о том, как когда-то давно Тетя учила меня, что смерть — это не конец, а начало. Те, кто умер, просто переходят в мир духов, но остаются рядом с нами.

«Герти!.. — произношу я вслух. — Если ты здесь, пожалуйста, дай мне знак!»

Я жду. Лежу под одеялом и жду, пока от напряжения у меня не начинает ломить виски. Я надеюсь услышать тихий шепот или просто стук по столу, о котором упоминала Амелия, ощутить легкое прикосновение детских пальцев, которые напишут у меня на ладони слова.

Но ответа нет.

Я по-прежнему одна.




Рекомендуемые страницы:


Читайте также:
Почему люди поддаются рекламе?: Только не надо искать ответы в качестве или количестве рекламы...
Почему двоичная система счисления так распространена?: Каждая цифра должна быть как-то представлена на физическом носителе...
Организация как механизм и форма жизни коллектива: Организация не сможет достичь поставленных целей без соответствующей внутренней...
Почему человек чувствует себя несчастным?: Для начала определим, что такое несчастье. Несчастьем мы будем считать психологическое состояние...

©2015 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.

Почему 3458 студентов выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.019 сек.)