Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь

ХАСИДИЗМ. ПОЗДНЕЙШАЯ ФАЗА





Ни одна фаза в развитии ев­рейской мистики не была столь досконально описана в литера­туре, как ее последняя фаза - хасидское движение. Как уже отмечалось в конце третьей главы, этот польский и украин­ский хасидизм XVIII и XIX веков не имеет ничего общего со средневековым хасидиз­мом в Германии. Новое движение основал в конце первой половины XVIII века про­славленный праведник и мистик Исраэль Баал-Шем («Владетель Святого имени»), умерший в 1760 году. Неохасидизм обязан своим возникновением личности Баал-Шема, так же как и саббатианство было бы невозможно без Шабтая Цви. Широ­кие круги русского и польского еврейства втягивались в орбиту движения, в особен­ности до середины XIX века, но за преде­лами России и славянских стран эта фор­ма мистики нигде не утвердилась.

В особенности за последние три десятилетия ли­тература о хасидизме невероятно разрослась. Нет недостатка во вдумчи­вых и ученых авторах, пишущих на эту тему. Сочинения М. Бубера, Ш. Дуб­нова, Ш. Городецкого, Я. Минкина и других позволили нам проникнуть в сущность хасидизма глубже, чем мы проникли в настоящее время в сущ­ность какого-нибудь другого более раннего течения. История хасидизма, конфликты, в которые он вступал со своими противниками, фигуры вели­ких святых и вождей, выдвинутых им, даже его упадок и превращение в политическое орудие реакционных сил - все это довольно хорошо известно сегодня. То, что научная критика еврейской мистики избрала своим от­правным пунктом эту последнюю фазу и от нее перешла к предыдущим, представляется естественным, если вспомнить, что хасидизм еще жив в на­ши дни. Несмотря на переживаемый им упадок, хасидизм все еще остается активной силой в жизни широчайших масс нашего народа. Более того, не­которые непредубежденные умы, не обязательно так называемые ученые, показали нам посредством своих исследований, что под причудливым внешним покровом хасидской жизни залегает слой позитивных ценностей, которые без всяких на то оснований игнорировались в ходе яростной борь­бы между рационалистическим «просвещением» и мистикой в XIX веке.



 

 

Общеизвестно, что эмоциональный мир хасидизма влек к себе с не­одолимой силой людей, видевших свою главную цель в духовном возрож­дении иудаизма. Они вскоре поняли, что в сочинениях хасидов заключалось больше плодотворных и самобытных мыслей, чем в сочинениях их рационалистических про­тивников, маскилим, и что возрожденная еврейская культура могла найти немало ценного в наследии хасидизма. Даже та­кой далекий от хасидизма мыслитель, как Ахад га-Ам, писал в 1900 году в критичес­ком очерке о современной литературе на иврите: «К стыду своему, мы должны при­знаться, что если сегодня мы хотим обнаружить хотя

бы тень самобытной литературы на иври­те, мы должны обратиться к литературе хасидизма: здесь скорее, чем в литературе Гаскалы, можно подчас встретить, наряду со всевозможными бреднями, истинную глубину мысли, отмеченную печатью са­мобытного еврейского гения». Имеются два главных фактора, делающие хасидские сочинения более доступными для мирян, чем более ранняя каббалистическая ли­тература. Во-первых, это сравнительно современный язык видных ха­сидских авторов, и во-вторых, их склонность к сентенциям и афориз­мам. Имея дело с большинством старых каббалистических авторов, чи татель должен предпринять усилие, чтобы переселиться в мир стран­ной символики, ум его должен приспособиться к сложному и подчас темному словарю, но даже и после этого они часто с трудом поддают­ся пониманию. Хасидизм служит исключением. Несмотря на явные по­грешности против грамматики иврита, немалая и немаловажная часть хасидских трактатов написана чарующим языком. В общем, хотя было бы ошибочным называть его совершенным, стиль хасидских авторов отличается большей легкостью и большей ясностью, чем стиль более ранних произведений каббалистической литературы. Несмотря на его мистичность, в нем чувствуется дыхание современности. Мы узнали бы больше о старой каббале, если бы в числе ее представителей были такие мастера острого религиозного афоризма, как рабби Пинхас из Кореца, рабби Нахман из Брацлава, рабби Мендель из Коцка и другие вожди хасидизма.

Но хотя, как я отмечал, на всех языках имеются книги, среди ко­торых некоторые мастерски трактуют эту тему, еще остается место для истолкования хасидизма, в особенности в его отношении к еврейской мистике в целом. Я не имею желания состязаться с авторами превос­ходных сборников хасидских авторов и изречений, пользующихся в на­ши дни огромным успехом. Не следует ожидать, что я внесу свою леп­ту в сокровищницу хасидских рассказов и поучений, содержащихся, к примеру, в сочинениях Мартина Бубера или в обширной «Хасидской антологии», составленной Льюисом Ньюменом3. В этой работе я хотел бы ограничиться освещени­ем нескольких вопросов, имеющих более прямое отношение к рассмат­риваемой теме.

В течение некоторого времени предпринималось немало попыток отрицать мистический характер хасидизма4. Я не со­гласен с этими взглядами, но мне кажется, что надо кое-что сказать и в их пользу. Более того, их цен­ность состоит именно в том, что они показывают нам, что речь идет о проблеме. В моем представле­нии, эта проблема сводится к популяризации кабба­листической мысли или, другими словами, мы должны рассмотреть в этой главе проблему социального назначения мистических идей. Но прежде чем продолжить наше изложение, вспомним содержание двух последних глав. Лурианская каббала, саббатианство и хасидизм в сущности — три стадии одного и того же процесса. Как мы видели, уже лурианская каббала содер­жала в себе тенденцию к прозелитизму. Ее отличительной чертой было то, что важную роль в ней играл мессианский элемент. Лурианство, как уже указывалось, привлекало массы, потому что выражало их страстное стрем­ление к Избавлению, подчеркивая контраст между расстроенным и несо­вершенным состоянием нашего существования и тем совершенством, которого оно должно достигнуть в процессе тикуна. В саббатианском движе­нии это стремление к Избавлению «в наше время » стало причиной отхода от истинного пути. Но несмотря на все влияние, которым оно пользова­лось, саббатианство не смогло превратиться в миссионерское движение. Его непомерная парадоксальность, являющаяся результатом доведения до крайности парадокса, лежащего в основе любой формы мистики, могла быть принята лишь сравнительно немногочисленными группами. Хаси­дизм, напротив, если судить о нем в общих чертах, представляет собой по­пытку преобразовать или переосмыслить мир каббалы таким образом, что­бы сделать его доступным для народных масс, и в этом за некоторое время он необычайно преуспел.

Можно утверждать, что после подъема и крушения саббатианства перед каббалой открывались лишь три возможности дальнейшего разви­тия, если не считать ведущего в тупик пути новых «верующих» и привер­женцев Шабтая Цви. Первая возможность - притвориться, будто ничего особенного не произошло. Именно так и старались поступать многие орто­доксальные каббалисты. Они продолжали идти старым путем, не слишком беспокоясь о новых идеях. Но это была пустая види­мость: произошел взрыв мессианского элемента, за­ключавшегося в лурианской каббале, и этот факт не­возможно было отрицать.

Другой путь сводился к отказу от всех попыток создать массовое движение, дабы избежать повторе­ния пагубных последствий, вызванных позднейшей из этих попыток. Такой была позиция наиболее видных представителей позднейшей каббалы, которые отвер­гали все популярные аспекты лурианства и пытались увести каббалу с базарной площади в уединение полу­монашеской кельи мистика. В Польше, особенно в тех ее областях, где саббатианство и хасидизм утвердили свое господство, снова возник в середине XVIII столе­тия духовный центр, который приобрел большой авто­ритет, особенно между 1750 и 1800 годами, в Галиции. Здесь переживала расцвет и нашла своих восторжен­ных приверженцев ортодоксальная антисаббатианская каббала. Это был великий век клойза, «затвора », в Бродах. Клойз - это не приют отшельника, что, казалось, означает это слово, но маленькая комната (примыкающая к большой синагоге), где каббалисты занимались учением и молились. «Бродский затвор », по сло­вам Аарона Маркуса, был своего рода «райской теплицей, в которой цве­ло и плодоносило "древо жизни" (как назывался magnum opus Лурии). Своего классического представителя эта тенден­ция обрела в лице рабби Шалома Шараби, Йеменского каббалиста, который жил в Иерусалиме в середине XVIII века и ос­новал школу каббалистов, существующую по сей день. Это Бейт-Эль, ны­не затерянное место в Старом городе, где даже в наше время люди, совершенно «современные» по своему образу мыслей, могут испытать глубокое чувство, наблюдая, чем может быть еврейская молитва в своей чистейшей форме. Ибо здесь существенным, и более существенным, чем когда бы то ни было, считается отправление избранным мистической молитвы, мис­тическое созерцание. «Бейт-Эль,- замечает Ариэль Бенцион, сын одного из его членов,- был общиной, решившей жить в согласии и святости. От тех, кто намеревался войти в его ворота, он требовал знаний ученого и самоотверженности аскета. Туда не допускались массы». Мы располагаем документами XVIII столетия, в которых двенад­цать членов этой группы торжественно обещают, скрепляя свое обещание подписями, построить по­средством совместной жизни мистическое тело Израиля и принести себя в жертву друг другу «не только в сей жизни, но и во всех грядущих жиз­нях». Каббала становится на последнем этапе своего развития тем же, чем она была вначале - истинным эзотеричес­ким учением, родом тайной ре­лигии, стремящейся держать profanum vulgus* на почтитель­ном расстоянии. Из сочинений сефардских каббалистов этой школы, оказавшей немалое вли­яние на восточное еврейство, едва ли найдется одно, понят­ное непосвященным.

 

 

 

Наконец, существовал третий путь, и его придержи­вались хасиды, главным образом в классический пе­риод своей истории. Здесь каббала не отказывалась от миссии прозелитизма, напротив, хасидизм - это типичное движение за возрождение первоначаль­ных основ веры. Его основатель не был отягощен грузом высшей рав-винистической учености, и с момента своего возникновения хасидизм стремился распространиться как можно шире. Впоследствии я вер­нусь к вопросу о том, каким путем хасидизм достигал этой цели и ка­кую цену он заплатил за это. Но сначала уясним себе, что отличает это движение от предшествующих ему мистических движений; это также послужит нам отправным пунктом, чтобы решить, что их объе­диняет.

С моей точки зрения, хасидизм представляет собой попытку со­хранить те элементы каббалы, которые могли вызвать отклик в народе, лишив их, однако, мессианского оттенка, которому они были обязаны своим воздействием на массы в предыдущий период. Это кажется мне главным. Хасидизм пытался устранить элемент мессианства - с его со­четанием мистики и апокалиптики, проявляющим себя как далеко про­никающая, но в высшей степени опасная сила, - сохранив вместе с тем привлекательность поздней каббалы в глазах народа. Быть может, бо­лее подходит выражение «нейтрализация» мессианского элемента. На­деюсь, я не буду превратно понят. Я далек от того, чтобы предполо­жить, что надежда на пришествие мессии и вера в Избавление исчезли из хасидских сердец. Это было бы совершенно неверно; как мы увидим в дальнейшем, нет ни одного позитивного элемента еврейской религии, который бы совершенно отсутствовал в хасидизме. Но одно дело - принять идею Избавления наряду с другими идеями, и совсем другое — сделать ее со всеми выводами, вытекающими из нее, центром религиоз­ной жизни и мысли. Это было справедливо в отношении теории тикуна в системе лурианства и равно справедливо в отно­шении парадоксального мессианства саббатианства. Нет сомнения в том, какая идея глубоко волновала их, двигала ими, была причиной их успеха. И это именно то, чем мессианство перестало быть для ха­сидов, несмотря на то, что некоторые группы и два или три их руководителя и переселились в 1777 году в Эрец-Исраэль. Для этого нового отношения к мес­сианству характерна неодно­кратно высказывавшаяся рабби Бером из Межерича, учени­ком Баал-Шем-Това и учите­лем упомянутых выше руково­дителей, поразительнейшая мысль, что служить Богу в га-луте легче и потому более до­стижимо для благочестивого человека, чем служить Ему в Эрец-Исраэль. Подобным же образом, старая лурианская доктрина о «собирании свя­щенных искр» лишилась своего внутреннего мессианского смысла благодаря разли­чению двух аспектов мессианства. Полагали, что один аспект есть ин­дивидуальное искупление или, вернее, вечное блаженство души, а вто­рой — истинно мессианское Избавление, которое, разумеется, является феноменом, относящимся к общине Израиля в целом, а не к индивиду­альной душе. Собирание искр, как предполагал уже первый теоретик хасидизма, рабби Яаков Йосеф из Полонного, постепенно подготовля­ет лишь первый аспект Избавления, в отличие от мессианского Избав­ления, которое может сотворить только Бог, а не человек своим деяни­ем. Это обращение мессианской доктрины каббалы к своим докаббалистическим формам в ранней хасидской литературе не было принято во внимание некоторыми современными авторами трудов о хасидизма.

 

 

Едва ли можно считать случайностью, что хасидское дви­жение зародилось в областях, в которых саббатианство пу­стило наиболее глубокие корни: в Подолии и на Волыни. Исраэль Баал-Шем, основоположник движения, выступил в то время, когда в саббатианстве, неустанно преследуемом раввинистической ор­тодоксией, все более усиливались нигилистические тенденции. К концу его жизни в саббатианстве произошел тот страшный взрыв антиномизма, который нашел свое выражение в франкистском движении. Поэто­му основатель хасидизма и его первые ученики, должно быть, вполне сознавали то, какой огромной разрушительной силой обладало крайнее мистичес­кое мессианство; и из этого опыта, они, несомненно, извлекли некоторые выводы. Их деятельность про­текала среди тех самых людей, которых саббатиане пытались, и отчасти небезуспешно, обратить в свою веру; и вполне понятно, что на первых порах некото­рые евреи переходили из одного движения в другое. Группы польских евреев, еще до и во время выступ­ления Баал-Шема именовавшие себя хасидами, на­считывали в своих рядах много саббатиан, если это вообще не были по своему характеру группы тайных саббатиан. По­требовалось также некоторое время, прежде чем различие между новыми хасидами Баал-Шема и старыми ха­сидами было осознано всеми. Этот промежуточный период был достаточно продолжителен, чтобы каж­дое из этих двух движений навело порядок у себя. То, что Шломо Маймон сообщает об одном из этих «дохасидских» хасидов Йоселе из Калицка, определенно свидетельст­вует о том, что не существовало принципиального различия между «хасидами» его толка и хасидами группы рабби Йегуды Хасида, организовавшего в 1699-1700 годах мистический «крестовый поход» в Святую землю. У нас имеется полное основание считать, что большинство членов этой последней группы действительно были саббатианами.

Более того, неожиданная находка позволи­ла нам по-новому взглянуть на связи между эти­ми двумя формами хасидизма и, следовательно, на связи между хасидизмом и саббатианством. В общих чертах вопрос предстает в таком виде. В легендах о жизни Баал-Шем-Това, записанных по истечении длитель­ного периода после его смерти, часто упоминается некий таинственный святой, рабби Адам Баал-Шем, чьи мистические сочинения, по слухам, очень высоко ценил основатель хасидизма, который, однако, не был лично знаком с автором. Имя «рабби Адам», совершенно необычное для евреев этого периода, казалось, свидетельствовало о том, что так называемый рабби был на самом деле легендарной фигурой, и я лично склоняюсь к мнению, что вся история его литературного наследия бы­ла чистым вымыслом. Однако лишь недавно нам довелось узнать об од­ном очень любопытном факте.

Известно, что многие последователи последователей Баал-Шема, ученики его учеников, стали родоначальниками хасидских динас­тий, в которых руководство мелкими или крупными группами хасидов переходило и продолжает переходить более или менее автоматически от отца к сыну. Одна из наиболее значительных этих династий, чьим основателем был рабби Шломо из Карлина, располагала множеством хасидских рукописей и других документов, пере­шедших в конце XVIII века во владение осново­положника династии и его сына. При сравнении с беззастенчивыми подделками, публиковавшимися во множестве в по­следние годы, эти документы обладают, по крайней мере, тем неоцени­мым преимуществом, что они подлинные. Правда, они содержат менее сенсационные откровения, чем великое обилие фабрикации, которые в недалеком прошлом были предложены легковерной публике в качестве писем Исраэля Баал-Шема или самого мистического рабби Адама Баал-Шема. Архив цадиков Карлина содержит менее удивительные, но более достоверные документы. Однако они яви­лись для меня в известном отношении сюрпри­зом. К великому своему удивлению, я узнал, что в их числе имеется объемистая рукопись под назва­нием «Сефер га-Цореф», написанный Хешелом Цорефом из Вильны, который умер в 1700 году, то есть в год рождения Баал-Шем-Това. Руко­пись в тысячу четыреста с лишним страниц рас­сматривает главным образом каббалистические тайны, связанные с молитвой Шма Исраэль. Переписчик рукописи со­общает в подробностях ее историю, и у нас нет причины не верить ему. Мы узнаем, в частности, что одна из рукописей попала после смерти рабби Хешела в руки Баал-Шема, хранившего ее как драгоценнейшее мистическое сокровище. Должно быть, он был весьма наслышан о Хешеле Цорефе, который последние годы своей жизни провел в праведническом затворничестве в своей комнатке в краковском бейт га-мидраш. Баал-Шем намеревался отдать переписать обширный и местами зашифрованный манускрипт одному из своих друзей, знаменитому каббалисту, рабби Шабтаю из Рашки. Из этого плана, однако, ничего не вышло, и копия была снята лишь тогда, когда рукопись перешла к внуку Баал-Шема, Аарону из Тутиева. Копия, дошедшая до нас, осно­вывается на этой первой копии, ставшей собственностью другого изве­стного хасидского руководителя, рабби Мордехая из Чернобыля. До этого момента мы не сталкивается ни с какими проблемами, и коммен­тарий переписчика в колофоне, в котором восхваляется этот глубокий каббалистический труд, очень интересен. Однако переписчик не знал того несомненного факта, что автор был одним из выдающихся пророков умеренного саббатианства. Я упоминал его имя в предыдущей главе. Подобно многим другим, он, по-видимо­му, в поздние годы своей жиз­ни скрывал свою веру, однако нам известно от надежных сви­детелей, что вера в Шабтая Цви нашла символичес­кое выражение в его книге, о которой ряд совре­менных ему авторов отзывает­ся с глубочайшим почтением.

 

Все это приводит к тому общему заключению, что основоположник хасидизма хранил литературное наследие ведущего тайного саббатианца и оценивал это наследие чрезвычайно высоко. Мы явно находим здесь фактическую основу легенды о рабби Адаме Баал-Шеме. Реальный рабби Хешель Цореф, имев­ший, действительно, некоторое сходство с Баал-Шемом, был превращен в мифическую фигуру, когда, к вящему стыду хасидов, выяснилось, что он «подо­зревался» в саббатианстве. Мне кажется весьма многозначительным тот факт, что между новыми хасидами и хасидами старыми, к которым принадлежал рабби Хешель Цореф, существовала связь, пусть даже бессозна­тельная — если предположить, что саббатианские убеждения рабби Хешела были столь же мало известны Баал-Шему, как и его последователям, одному из которых даже приписывали неудачную попытку опуб­ликовать этот труд.

Хешель Цореф, однако, был не единственным саббатианским ав­торитетом, к которому новые хасиды питали большое доверие. К таким авторитетам принадлежал также рабби Яаков Копл-Лифшиц, прослав­ленный мистик того времени и автор очень интересного введения к тру­ду, выдаваемому за лурианскую каббалу. Эта книга была напечатана спустя шестьдесят лет после его смерти учениками рабби Бера из Межерича, местечка, где автор также провел последние годы своей жизни и где он умер. Хотя ортодоксальные каббалисты вне хасидского лагеря относились к этой книге с некоторой подозрительностью, она пользо­валась большой славой у хасидов. Только в недалеком прошлом Тишби привел решающее доказательство того, что автор был видным саббатианином и его доктрина в немалой мере опирается на саббатианские со­чинения Натана из Газы. Согласно старой хасидской традиции, Баал-Шем восторженно отозвался и о его сочинениях, с которыми он позна­комился, посетив Межерич через несколько лет после смерти автора.

Имеется еще один очень существенный пункт, в котором и саббатианство, и хасидизм отклоняются от раввинской шкалы ценностей, а именно их концепция идеального типа человека, которому они припи­сывают функцию вождя. В представлении приверженцев раввинистического иудаизма, в особенности в эти столетия, идеальным типом, признанным в качестве духовного вождя общины, служит ученый рав­вин, знаток Торы. От него требуется не способность к духовному про­буждению, но лишь глубокое знание источников Священного Закона, чтобы он мог указать истинный путь общине и истолковать ей вечное и неизменное слово Господне. Вместо этих законоучителей новое движе­ние породило новый тип вождя, вдохновенного свыше, чьего сердца коснулся Бог и преобразил его, одним словом, пророка. Оба движения также имели в своих рядах ученых, и парадоксальным образом среди саббатиан числилось больше выдающихся умов, чем среди хасидов - во всяком случае, в период расцвета хасидского движения. Хасиды цени­ли не ученость и знания, а некое иррациональное качество, харизму, драгоценный дар пробуждения. Начиная с 1666 года, когда сердца бы­ли глубоко взволнованы и забили тайные родники чувства, среди про­поведников саббатианского учения неизменно числилось немало необ­разованных людей. Разве не им принадлежала ведущая роль в борьбе за то, чтобы поставить в шкале ценностей веру над знанием в тот мо­мент, когда возникла необходимость в защите внутренней реальности, которая в перспективе разума и знания должна была показаться аб­сурдной и парадоксальной? Саббатианское движение возглавляли вдохновенные проповедники, мужи святого духа, пророки,- одним словом, те, кого в истории религии обозначают термином «пневматики»,- а не раввины, хотя многие из них были участниками движения. Соединение обоих типов вождя в одном лице считалось желательным, но не обязательным. Такой идеал руководителя - «пневматика» хаси­дизм, который, как и саббатианство, был порожден глубоким и стихий­ным религиозным импульсом, перенял у саббатиан, хотя и подверг его грандиозному преобразованию.

 

Однако вернемся к нашему исходному пункту. Известно, что некоторые ученики виднейшего последователя Баал-Шема, рабби Бера по прозванию Магид (народный пропо­ведник) из Межерича, вели себя необычно с точки зрения современни­ков и, казалось, оправдывали подозрение в том, что они были сторон­никами новой формы саббатианского антиномизма. Авраам из Ка-лиска возглавлял группу хасидов, которые имели обыкновение — поль­зуясь выражением одного из его хасидских друзей, решительно осуждавшего такое поведение,— «глумиться над изучающими Тору и учены­ми, высмеивая и позоря их на все лады, кувыркаясь на улицах и базар­ных площадях Калиска и Лиозны и со­вершая публично всякого рода продел­ки и дурачества». И все же имеется крайне важное различие даже между этими ра­дикальными груп­пами и саббатианами: их побудительные мотивы совершенно различны. Мотив мессианства перестал быть для последо­вателей великого Магида фактором, не­посредственно воздействующим на чув­ства. Умонастроение, вдохновлявшее их и скандализовавшее их противников, бы­ло примитивным энтузиазмом мистичес­ких «друзей Божьих». Я уже отмечал, что хасидизму при его зарождении были присущи многие черты движения за ре­лигиозное возрождение. Его основопо­ложник развил новую форму религиоз­ного сознания, в котором раввинистическая ученость, как бы высоко ни оцени­валось ее значение, не играла сущест­венной роли. В поисках основ своего не­посредственного опыта он обратился к каббалистическим книгам, которые помогли ему найти форму для выражения его восторженного чувства. Он руководствовался идеями цимцума Божества, собирания упавших искр, концепцией двейкута как высочайшей религиозной ценности и другими уже упоминавшимися понятиями. Ибо воспарению души из миров, сотворенных в акте цимцума, нет предела. «Тот, кто служит Господу "великим путем", собирает всю свою внутреннюю силу, возно­сится ввысь в своих помышлениях и прорывается через все небосводы в едином действии, поднимаясь превыше ангелов, серафимов и престо­лов. Это и есть совершенная молитва». И: «в молитве и в предписании, исполняемом человеком, имеется великий и малый путь... но великий путь - это путь правильной подготовки и энтузиазма, посредством ко­их он соединяется с высшими мирами».

 

Яснее всего этот восторг ощущается в ха­сидской молитве, воспринимаемой как почти полная антитеза той форме мистической молит­вы, которая была разработана приблизительно в то же самое время в Иерусалиме сефардскими каббалистами Бейт-Эля. Вторая — сама сдер­жанность, первая - само движение. Можно было бы говорить о контрасте между состоянием погружен­ности и состоянием экстаза в буквальном значении термина: «экстатический» - «тот, кто вышел из се­бя», если бы не оказывалось, что эти крайности все­гда составляют две стороны одного и того же поня­тия. С хасидской точки зрения, двейкут и кабана бы­ли прежде всего эмоциональными ценностями - зна­чение, которое они отнюдь не всегда имели до того. «Сущность двейкута заключается в том, что, когда человек исполняет заповеди или изучает Тору, его тело становится престолом души... а душа - престо­лом света Шхины, что над его головой, и свет стру­ится, как бы окутывая его, а он восседает среди све­та и ликует в трепете ».

Этот дух энтузиазма, ко­торый проявляет и,вместе с тем оправдывает себя, подчеркивая старую идею имма­нентности Бога всему сущему, характеризует первые пятьдесят лет истории хасидизма после смерти его основоположника (1760-1810), ее истинно героичес­кий период. Но это отнюдь не мессианский энтузи­азм. Его источником не были хилиастические ожи­дания. Этим объясняется что, когда он вступил в конфликт, по-видимо­му неизбежный, с трезвой и в какой-то мере бескрылой раввинистической ортодоксией, принявшей наиболее характерную форму в Литве, он не только отстоял свое право на жизнь. Мы видели, как саббатианство поставило во главу угла надежду на мистическое Избавление. В этом вопросе компромисс был невозможен и даже немыслим. После удаления мессианского элемента не исключалась возможность достижения взаимопонимания между раввинистическим и мистическим иу­даизмом. Из возможности такое взаимопонимание превратилось в ре­альность после того, как хасидское движение переросло свой первый бурный период и от активного «возрожденчества» перешло к религи­озной организации, хотя все еще на «пневматической» и мистической основе. Временами тот или иной индивидуум становился носителем мессианских надежд, но движение в целом примирилось с галутом.

Однако именно этот позднейший период хасидизма, период ца­диков и их династий, в некоторых существенных отношениях ближе к саббатианству, чем более ранние стадии движения. Это сходство осо­бенно сказывается в эпизоде франкизма. Саббатианство, как мы знаем, погибло не в ореоле славы, но в трагедии франкистского движения, ос­новоположник которого воплощает все отталкивающие потенции по­рочного, деспотического мессианства. Яков Франк (1762-1791) - это мессия, алчущий власти; властолюбие поистине владело им в такой мере, что исключало какой-либо иной мотив его действий. Именно это и делает его личность столь увлекательной и вместе с тем столь низ­менной. Этому человеку присуще демо­ническое величие. Ему приписывают следующее замечание, которое характе­ризует его отличие от Шабтая Цви: «Ес­ли Шабтай Цви вкусил от всякой вещи в сем мире, то почему не вкусил он от сла­дости власти?»23 Это почти похотливое властолюбие, ко­торое владело всем существом Франка,— позорное клеймо нигилизма. Для Франка величавый жест повелителя превыше всего.

Здесь следует отметить, что цадикизм после того, как хасидизм стал религиозной орга­низацией широчайших масс, развивался в том же на­правлении. Правда, неограниченная власть и авторитет, которыми поль­зовался цадик в глазах своих последователей, не были приобретены ценой таких разрушительных парадоксов, как те, которые должен был защищать Франк. Цадикизм мог достичь своей цели, не вступая в открытый конфликт с основными принципами традиционного иудаизма. Но это об­стоятельство не должно заслонять от нас того, что заложено в его учении. Жажда власти является важным фактором даже в понимании тех глубо­ких умов хасидизма, которые развили доктрину цадика - святого и духов­ного вождя хасидской общины - как немессианского мессии и характер­ным образом довели ее до крайности. Такой гениальный человек, как раб-би Нахман из Брацлава, поражает нас своими экстравагантными высказы­ваниями о власти цадика, хотя причину этого следует искать в его озабо­ченности духовными аспектами цадикизма. У многих других, однако, эта духовность выражена лишь слабо или не выражена совсем, и крупнейшая и внушительнейшая фигура классического цадикизма, Исраэль из Ружи-на, прозванный Седегорским ребе, - это, говоря откровенно, просто вто­рой Яков Франк, который чудом остался ортодоксальным евреем. Все тай­ны Торы исчезали, или, скорее, затмевались и поглощались величествен­ным жестом прирожденного повелителя. Он еще остроумен и находчив в своих ответах, но секрет его власти кроется в тайне магнетической и под­чиняющей себе личности, а не увлекательного учителя.

 

 

Но я обгоняю собственные мысли. Вернемся на мгнове­ние к вопросу о том, чем яв­ляется хасидизм, и чем он не является. В этом движении особенно примечательны две черты. Одна - это тот факт, что в пределах ограниченного географичес­кого пространства и за поразительно короткий срок гетто породило целое со­звездие святых-мистиков, каждый из которых обладал яркой индивидуально­стью. Невероятная интенсивность, с ко­торой проявлялось в хасидизме творчес­кое религиозное чувство в период между 1750 и 1800 годами, вызвала к жизни та­кое обилие истинно самобытных религи­озных типов, что, насколько мы можем судить, оно превзошло в своем богатстве даже жатву классического периода Цфата. Должно было произойти нечто вроде возмущения религиозной энергии про­тив омертвелых религиозных ценностей. Не менее удивительно, однако, то, что этот взрыв мистической энергии не привел к появлению новых религиозных идей, не говоря уже о тео­риях мистического познания. Могут спросить: какое новое учение вы­двинули эти мистики, чей опыт был непосредственным опытом в боль­шей мере, чем у многих их предшественников? Какие новые принципы и идеи выдвинули они? Я не знаю, как ответить на эти вопросы. В каж­дой из предыдущих глав мы могли познакомиться с определенным, очень своеобразным миром идей отдельных течений в их поперечном разрезе и провести между этими течениями более или менее четкую разграничительную черту. С хасидизмом, несомненно творческим ре­лигиозным движением, мы не можем поступить так, не повторяясь без конца.

Именно это особенно затрудняет для нас интерпретацию хасидиз­ма. Правда, не всегда можно провести границу между революционными и консервативными тенденциями в хасидизме. Другими словами, хаси­дизм в целом представляет собой как попытку сохранить мир ранней ми­стики, так и попытку реформировать его. Если угодно, можно сказать, что все зависит от точки зрения. Хасиды сами сознавали это. В их пред­ставлении, даже такое явление, как воз­никновение цадикизма и его доктрины, несмотря на всю его новизну, не проти­воречило каббалистической традиции. Поэтому ясно, что последователи этих хасидов становились истинными сторон­никами религиозного возрождения. Рабби Исраэль из Козниц, типичный каббалист среди цадиков, часто повторял, что прежде чем прийти к своему учителю, Великому Магиду из Межерича, он про­чел восемьсот каббалистических книг, но ничего из них не вынес. Если, однако, вы прочтете его книги, то не обнаружите в них ни малейшего различия между его учениями и учениями его предшествен­ников, презрение к которым он симули­ровал. Поэтому новый элемент лежал не в теоретической и литературной плоско­сти, а в опыте внутреннего «возрожде­ния», в спонтанности чувства, вызывае­мого в восприимчивых душах столкнове­нием с живыми воплощениями мистики.

Большое значение для выяснения отношения хасидов или их великих учителей к каббале как к це­лому имеет свидетельство Шломо из Луцка, издавшего сочинения Магида из Межерича. Он пори­цает представителей поздней каббалы за высоко­мерие, с каким они относились к более ранним документам каббалы, но вместе с тем он считает сочинения рабби Бера из Межерича чисто каббалистическими, не ус­матривая в них какого-либо уклона. После чтения хасидских авторов остается общее впечатление, что они действительно сохраняют преем­ственность каббалистической мысли.

Было бы также совершенно ложным видеть оригинальный и новый вклад хасидизма в религию в популяризации им каббалистических идей мистической жизни с Богом и в Боге. Хотя, действительно, эта тенденция достигла своего величайшего триумфа в хасидском движении и хасидской литературе, она отнюдь не нова. Упускают из виду то, что популяризация определенных мистических идей началась задолго до зарождения хасидиз­ма и что перед его возникновением она уже нашла свое великолепнейшее литературное воплощение. Я имею в виду ныне почти забытые произведе­ния Иегуды Ливы бен Бецалеля из Праги (около 1520-1609), «Возвышен­ного рабби Ливы», легенды о Големе. Можно сказать, что в некотором смысле он был первым хасидским ав­тором. Конечно, неслучайно многие хасидские правед­ники питали столь сильное пристрастие к его книгам. Некоторые из его крупных произведений, например объемистая книга «Гвурот га-Шем» («Великие дела Господни»), казалось, преследовали единственную цель: выразить каббалистичес­кие идеи, не пользуясь слишком часто каббалистической терми­нологией. В этом он столь пре­успел, что многим современным исследователям не удалось рас­познать каббалистического ха­рактера его трудов. Некоторые из них даже отрицали то, что он вообще занимался каббалой.

Сами хасиды не заходили так далеко в своей популяризации каббалистической мысли, как Возвышенный рабби Лива, который, види­мо, отказался от каббалистической терминологии лишь для того, чтобы познакомить с каббалой как можно бо­лее широкие круги народа. Они также иногда отступа­ют от классической терминологии каббалы, в особен­ности в том случае, если она приняла застывшую фор­му. В их сочинениях проявляется утонченность и многозначие,




Рекомендуемые страницы:


Читайте также:
Почему человек чувствует себя несчастным?: Для начала определим, что такое несчастье. Несчастьем мы будем считать психологическое состояние...
Как выбрать специалиста по управлению гостиницей: Понятно, что управление гостиницей невозможно без специальных знаний. Соответственно, важна квалификация...
Почему люди поддаются рекламе?: Только не надо искать ответы в качестве или количестве рекламы...

©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (393)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.016 сек.)