Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


Http://www.memo.ru/memory/communarka/list7.htm 3 страница




Поможем в ✍️ написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Уж не знаю, как и от кого, но в "Петербургской Гостинице" уже ходили всевозможные слухи, укладыва­лись чемоданы и пр. — все то, что мне приходилось уже несколько раз описывать выше. Я успокоил эти трево­ги. Но на мое горе Седельников, испросив по прямому проводу разрешение у Лежавы, остался на неопределен­ное время в Ревеле и, по экспансивности своей бурной натуры и по усердию не по разуму, вмешался в наши внутренние дела, обостряя и без того тяжелые отношения между мною и Гуковским. Но об этом ниже...

В скором времени, по моему требованию, Линдман представил окончательный счет по экспедиции товаров, требуя около четырех с половиною миллионов эстонских марок. Я поручил Ногину проверить этот счет не только формально, но и по существу.

Делаю необходимую оговорку. Конечно,я не соби­раюсь говорить во всех деталях о подвигах Гуковско­го, я привожу подробности лишь некоторых типичных дел, чтобы по ним дать читателю представление о том, как расхищались (а, возможно, и сейчас расхищаются) народные средства. Представленная Линдманом в окон­чательный расчет фактура, касалась, главным образом, экспедиции закупленных Гуковским селедок. Они оказались частью совершенно гнилыми, частью протух­шими, проржавевшими и т. под.(не будучи специалистом и позабыв уже многое, не могу точно указать {374}всех недостатков этого залежалого, многолетнего то­вара). Селедки были укупорены частью в рассохшиеся, частью прогнившие и полопавшиеся бочки, почему из значительного числа их вытек рассол и товар, го­воря языком рыбаков, нуждался в "переработке и об­работке", т. е., попросту говоря, в фальсификации с целью сбыть негодные в общем к употреблению се­ледки. Этой операцией, по указанно Гуковского, и был занят Линдман (кстати, принимавши какое то участие и в поставке, кажется, в качестве посредника), причем "работа" эта производилась почему то в Нарве, куда для надзора за ней и был Гуковским командирован покойный Маковецкий. Но Маковецкий был честный человек, и все попытки Линдмана "заинтересовать" его в этом деле не увенчались успехом. Маковецкий вел учет работам и материалу, затраченному на них, т. е., соли, лесным материалам, гвоздям и пр. Поэтому для окончательной проверки счетов Линдмана, я передал всю эту отчетность Маковецкому, который, сверив все статьи представленного счета со своими записями, точно установил, что Линдману, вместо четырех с лишним миллионов, причитается всего немного более восьмисот тысяч эстонских марок.



Проверка эта заняла много времени — боле недели, если не ошибаюсь. Линдман же чуть не ежедневно приставал с требованиями "урегулировать счет", причем на этом настаивал и Гуковский. Естественно, что до окончания проверки я не мог разрешить уплату. И вот однажды Линдман явился ко мне с настоятельным требованием уплатить ему хотя бы часть, что то около семисот тысяч марок, которые-де нужны ему для рассчета с рабочими и за материал. Я опять отказал. Он пошел от меня к Гуковскому, который {375}явился ко мне и стал настаивать, чтобы я уплатил Линд­ману хотя бы эту часть...

— Проверка не кончена, — ответил я, — но я уже теперь могу сказать, что Линдман страшно преувеличил счет и что ему причитается значительно меньше.

— Линдман, это честнейший человек, — горячо возразил Гуковский, — и я вам ручаюсь, что он ни од­ной копейки лишней не насчитал... Это я вам говорю... и вы должны ему все уплатить. Вы разоряете несчастного человека, он подаст на вас жалобу в суд... будет скандал!.. Наконец, я требую, чтобы вы уплатили ему все... И вам следует и впредь с ним работать...

Несмотря на эту сцену, я остался при своем.

В тот же день вечером Линдман вновьпришел ко мне. Вид у него был наглый. Он снова стал тре­бовать, до учинения с ним окончательного рассчета, уплатить ему семьсот тысяч. На мой новый отказ он, повторив угрозы, высказанные Гуковским, ушел...

Напомню читателю, что, сговариваясь с Гуковским о распределении между нами обязанностей, я в интересах сохранения престижа, чтобы не деквалифицировать его в глазах эстонского правительства, а также банков и вообще деловых сфер, нашел справедливым, чтобы за ним формально сохранилось право подписи, причем он клятвенно подтвердил мне, что никогда не будет пользоваться своею подписью...

На другой день я получил из банка уведомление об оплате чека, выданного Гуковским на имя Линдма­на на сумму около семисот тысяч эстонских марок... На мой вопрос, Гуковский нагло ответил мне, что он честный человек, и потому, раз я отказываюсь удовлет­ворить законное требование Линдмана, он должен был вмешаться... И дня два спустя он прочел мне новый {376}донос, в котором он писал кому то из своих "уголовных друзей" (кажется, Крестинскому, но, конечно, с копиями всем остальным), как, преследуя его и пере­нося свою злобу на всех работавших с ним, я, «не останавливаясь перед явной недобросовестностью», от­казался покрыть счет Линдмана, экспедитора, честно работавшего у него все время. А потому он, Гуковский, что­бы избежать скандального процесса — ибо "глубоко воз­мущенный этим, простой, но честный Линдман хотел вчинить иск, обвиняя Соломона в недобросовестном отказе платить — должен был выписать чек за своей подписью, чем, дескать, и потушил готовый разразить­ся скандал"...

Проверка счетов Линдмана была закончена и, как я выше упомянул, ему причиталось всего немного более восьмисот тысяч эстонских марок, и, вычтя выданные им Гуковским деньги, я рассчитался с ним. Он требовал всю сумму, угрожал мне и письменно и на словах судом и пр. Гуковский лезко мне, настаивал вместе с Линдманом, но не решался более самостоя­тельно выписывать чек.

В самом же начале моей деятельности в Ревеле ко мне явился из Стокгольма представитель известной своими электротехническими изделиями фирмы "Эриксон". Это был шведский инженер, очень приличный человек, часто бывавший до войны в России и говоривший недурно по-русски. Он предложил мне приобрести, кажется, восемьсот аппаратов Морза. Закулисной сто­роной этого дела было то, что находившаяся с нами в состоянии войны Польша хотела купить эти аппараты. Не имея из России задания на покупку этих аппаратов, я срочно запросил Троцкого, который немедленно ответил мне, что аппараты эти крайне нужны военному {377}ведомству и что он получил на приобретение их кредит, и просил сделать все, чтобы аппараты эти не по­пали к полякам.

Фирма "Эриксон", сколько я помню, требовала 960 шведских крон, франко-Ревель таможенный склад, за аппарат, т. е., ту же цену, по которой представитель продал Гуковскому одну партию в четыреста аппара­тов. Не будучи электротехником, я поручил Фенькеви (инженеру-электротехнику) вести переговоры с представителем "Эриксон" и постараться, елико возможно, сбить эту цену. После долгих, в течение нескольких дней, переговоров, представитель фирмы "Эриксон" согласился понизить цену на пять процентов. Меня не удовлетворяла эта скидка и я попросил Фенькеви прид­ти ко мне с представителем. Они пришли и тут произо­шла сцена, о которой я не могу умолчать.

Я начал сам торговаться, доказывая поставщику, что цена, потребованная им, настолько высока, что мне придется отказаться от покупки. Он настаивал на своем, указывая на то, что предыдущая партия была куплена нами же по той же цене, с которой он теперь согласен скинуть еще пять процентов, что, принимая во внимание массу "накладных расходов", он никак не может скинуть еще, ибо и так фирме не останется почти ника­кой выгоды. Я же указывал ему на цены довоенные. Он несколько раз снова принимался высчитывать про себя "накладные расходы" и все повторял : "меньше нельзя"... Наконец, я как то внутренне почувствовал, чтов этих то "накладных расходах" и зарыта собака. И я принялся вместе сним расшифровывать этот "X".

— Ну, хорошо, — сказал я, — давайте, выясним вместе, из чего слагаются эти накладные расходы... {378}Скажем, укупорка, доставка с завода на пароход, фрахт с нагрузкой, выгрузкой... кажется, все. Он неуверенно покачал головой.

— Разве это не все? — спросил я. — Ах, да, я забыл страховую премию... Теперь все, кажется. Переведем все это на деньги...

 

— Вы говорите, что этовсенакладные расходы? — с непонятным мне сомнением в голосе и подчеркивая "все", спросил он. — Разве больше для нас не будет никаких расходов?

— Я лично не знаю, — ответил я. — Вам виднее... может быть, есть еще какие-нибудь расходы... скажите, учтем и их...

— Гм... вы говорите, это все? — переспросил он вновь с каким то удивлением и недоверием и снова подчеркивая слово "все". И, встав с кресла, он в раздумье прошелся по моему кабинетуи, остановившись у печки, прислонился к ней спиной.

— Да, конечно, все, — подтвердил и Фенькеви. — Мы принимаем и проверяем доставленные вами аппа­раты здесь в Ревеле, в таможенном складе, и уж затем идут наши расходы, нагрузка в вагоны и железнодорожный тариф... все это вас не касается...

И вдруг представитель, к моему удивлению, сказал, как будто все еще сомневаясь:

— Если это все наши расходы... гм, я могу еще по­низить цену...

— То есть?

— Я могу уступить аппарат по 600 шведских крон...

Я и Фенькеви, оба посмотрели на него с нескрываемым изумлением. Он выдержал наш взгляд и еще раз повторил: "Шестьсот шведских крон"...

{379}Проэкт договора вчерне был готов, оставалось только вставить в него цену и еще кое-какие детали... Мы занялись этим. Однако, мы оба не могли опомнить­ся от изумления. Но цена была вписана в договор, я ясно читал: "600 шведских крон"... И я обратился к представителю с вопросом:

— Теперь, когда дело окончено, позвольте задать вам один вопрос... Ваша фирма известна всему миру, как солидная, серьезная фирма. Вы лично производите на меня впечатление солидного и серьезного коммерсанта... И вот я ничего не понимаю... Запросив 960 крон, вы в конце концов уступаете за 600... это скидка чуть не в сорок процентов... Я не понимаю... неужели же серьезная фирма может так бессовестно запрашивать...

— Я вам скажу всю правду, господин Соломон, — решительно и с волнением в голосе заявил он.

— Да, я запросил, бессовестно запросил... так солид­ные дома и, тем более, с солидными клиентами не поступают, это верно... Но дело в том, что при господи­н Гуковском надо было платить эти... как их... ну, да "фсятки" (взятки)... около сорока процентов... Изви­ните, ведь я вас не знал... (И. И. Фенькеви и сейчас жив и, конечно, — в этом я не сомневаюсь, зная его глубокую порядочность — не от­кажется подтвердить мои слова. — Автор.).

Набирая сотрудников еще в Москве и не зная условий жизни в Ревеле, я, конечно, не мог назначить им жалованья, а потому обещал, что жалованье им будет установлено по приезде на место. И вот, ориентировавшись в Ревеле и окончательно разработав вопрос о штатах, я назначил им оклады. Должен оговориться, что, назначая эти вознаграждения, я исходил из того принципа, что жалованье, особенно в таком "хлебном" {380}учреждении, как мое, где все служащие, имея дело с по­ставщиками, готовыми всегда их подкупить, находятся под угрозой вечного соблазна, — должно быть высоко, что оно должно удовлетворять всем потребностям служащего, чтобы он был застрахован от всякого соблазна и чтобы, таким образом, у него не было искушения пользоваться "услугами" поставщиков... Этого взгля­да я держусь и сейчас. Когда Гуковский узнал о назначенных мною окладах, он пришел в негодование (об искренности которого я предоставляю судить чита­телю) по поводу столь высоких размеров их и, придя ко мне, устроил мне целую сцену... Конечно, это легло в основание ближайшего доноса "уголовным друзьям", о чем ниже... Не буду долго останавливаться на передаче всего того, что говорил он и я... Приведу лишь некоторые выдержки из нашей беседы. Ведя самый расто­чительный образ жизни (лично он, а не его загнанная и навязанная ему "отеческой рукой" ЦК партии семья) и утопая в излишествах, он говорил мне:

— Помилуйте... назначать такие оклады, это значить не жалеть народных, потом и кровью добытых денег (sic!), это значит, развращать сотрудников, приучать их к излишествам... Taкие оклады! Такие оклады! — сокрушенно повторял он, качая головой и, конечно, зная, что ведь я насквозь вижу его. — Ведь вот я, например, я живу с семьей здесь в "Петербургской Гостинице" (это было уже под осень, когда его семья переехала в город), здесь мы и питаемся... И я назначил себе только семь с половиной тысяч эстмарок в месяц... Но ведь я живу с семьей сам-пять и, скажу прав­ду, я себе не отказываю и в некотором баловстве. Так, я люблю носить хорошее, голландского полотна, дорогостоящее белье, люблю хорошие сигары, вещь тоже не {381}дешевая... Все мы, слава Богу, питаемся, не голодаем и, — подчеркнул он, глядя мне прямо в глаза не мигая, — взяток я не беру... нет... а живем и, как видите, не­дурно живем...

Он лгал, хотя не мог не знать,что мне хорошо известны цены на жизнь в Ревеле... Зачем же он лгал, зная, что я тотчас же его уличу?..

— Полно, Исидор Эммануилович, — перебил я его, — кому вы это рассказываете! Вы с семьей состав­ляете сам-пять и питаетесь здесь в "Петербургской Гостинице". Значит, один уже утренний завтрак вам стоит с семьей в день 100 марок, обед — 200 марок и столько же ужин. Выходить, что день вам обхо­дится в 500 марок, т. е., в месяц вы тратите 15.000 марок, и это, не считая белья, чая, ваших сигар, лакомств для детей и пр. и пр.... Ведь ясно же, что вы не можете жить на семь с половиной тысяч марок в ме­сяц... Зачем же вы мне это рассказываете?..

— А вот я живу и взяток не беру и ни в чем не нуждаюсь, — упрямо настаивал он на своем. — От­куда же я, по вашему, беру на все остальное? Вы можете посмотреть в списки и сами увидите, что я получаю все­го семь с половиной тысяч... Значит, я могу жить, не правда ли?..

— Ну, вот видите ли, — ответил я со зла,— бывают чудеса и загадки, да я то не мастер их отгады­вать.

— А потом, — продолжал он, — у вас Ногин получает 24.000 марок в месяц, а себе, шефу, вы назначили только 15.000 марок. Это не резон, нельзя допускать, чтобы шеф получал чуть не меньше всех...

Почему это?

— У Ногина большая семья, он должен посылать {382}в Москву, а у меня только мы с женой... Словом, мне больше не нужно...

— Хе-хе-хе, не нужно!.. Нет, батюшка, — подхи­хикивая и подмигивая мне своим гнойным глазом, продолжал он, — деньги всем нужны... Просто хотите щеголять своим бескорыстием, хе-хе-хе!.. А мне не­удобна такая разница между окладами ваших и моих сотрудников и я буду настаивать на уравнении их, но, конечно, по моему нивелиру...

И через несколько дней — очередной донос Крестинскому (конечно, с копиями Чичерину, Аванесову и Лежаве) и, конечно, чтение его мне с выражением, подчеркиваниями и прочими аксессуарами.

В этом доносе было много "слезы" и по поводу того, что я "расхищаю" народные деньги, и что я "развращаю" своих сотрудни­ков, что себе я назначил пятнадцать тысяч марок, а он, Гуковский, живя с семьей сам-пять, назначил себе только семь с половиной тысяч марок... и т. д. и т. д. Отмечу, что, по-видимому, и этот крылатый донос не вызвал в "сферах" желательного для Гуковского впечатления, так как ко мне не поступало из центра никаких запросов по поводу него, как и вообще по по­воду всех его доносов.

Постепенно, как видит читатель, через пень в колоду, со скачками через барьеры, которые мне усерд­но воздвигал на каждом шагу "товарищ" Гуковский, моя жизнь вошла в определенную колею. Правда, колея эта была не из легких и я ехал по нейне в спокойном экипаже, а трясся в грубой телеге...

Покончив, худо ли, хорошо ли, с организаций моего учреждения, размежевавшись до известной степени с Гуковским, который, тем не менее, вел со мной вечную партизанскую войну, одолевая меня и отнимая у {383}меня много сил и времени своими лихими набегами, я стал изучать дела, доставшиеся мне по наследству... И все это были дела, полные мошенничества, часто подделок... Я не могу даже вкратце привести описания их здесь, в моих воспоминаниях, ибо для этого потребо­валось бы много томов. Да это и неинтересно читателю. Довольно будет описания некоторых из них, чтобы читатель мог судить и об остальных, об их основном характере. Все эти дела представляли собою дого­воры с перепиской. Как правило, все договоры, как я уже упомянул, были составлены кое-как, точно наспех, но во всех них были тщательно оговорены ин­тересы поставщиков и совсем не были защищены наши интересы, т. е., интересы России. Для образца приведу (конечно, на память, ибо документов у меня нет) один договор с каким то поставщиком на сорок тысяч бочек цемента.

Это был даже не договор, а письмо, подписанное Гуковским, на имя поставщика и подтверж­денное последним:

"Милостивый Государь,

Ссылаясь на наши личные переговоры, настоящим заказываю Вам сорок тысяч бочек це­мента по цене ( не помню точно, какой), и одновременно, согласно условию, вношу в (такой то) банк в Ваше распоряжение половину стоимости всех заказанных Вам бочек цемента.

Благоволите подтвердить принятие к исполне­нию настоящего заказа.

С совершенным почтением,

Уполномоченный "Центрсоюза"

М. Гуковский."

{384} В том же досье я нахожу и ответ поставщика:

«Господину Уполномоченному "Центросоюза" в Эстонии

И. Э. Гуковскому.

"Милостивый Государь

Исидор Эммануилович,

В ответ на Ваше почтенное письмо (от та­кого то числа) настоящим имею честь подтвер­дить, что Ваш почтенный заказ принят к сведению и исполнению и что переведенная Вами (такая то) сумма через (такой то) банк мною спол­на получена.

С совершенным почтением

(Подпись поставщика)"

Когда я добрался до этой переписки и стал наводить справки о самом заказ, то оказалось, что ничего по нему не было исполнено. Я написал поставщику запрос... Не нужно быть ни деловым человеком, ни юристом, чтобы понять, что такого рода "заказ" совер­шенно не обеспечивал нас: не было указано срока по­ставки, не было обозначено качество цемента и никаких технических условий (Учение о цементе, о многообразных сортах его, с его сложными условиями приемки, представляет собою объект специальной науки, и обычно в договорах или заказах указывается подробно требуемое качество цемента и все технические, весьма сложные и многообразные, условия его приемки. В технических школах учение о цементе представляет собою отдельный обширный курс, который чи­тается студентам один или два года. О цементе обширная литература.— Автор.), так что поставщик мог поста­вить все, что угодно, вместо цемента, и когда ему {385}вздумается, хоть через десять лет.

Немудрено по этому, что, получив половину стоимости заказа (что то очень боль­шую сумму), поставщик не торопился с поставкой. И таким образом, дело затянулось до моего прибытия в Ревель. Завязалась длинная переписка с поставщиком, которому, ясно, не к чему было торопиться... В конце выяснилось, что цемента у него не было и он искал его, чтобы поставить... Когда же я, наконец, обратился к адвокату и поставщик вынужден был (через много времени) реализовать заказ, он представил к приемке (он оспаривал и наше право предъявить приемочные условия) известное количество цемента, каковой оказался старым портландским цементом, пролежавшем много лет в сырости, слежавшимся в трудно разбиваемую массу, т. е., абсолютно никуда не годным. А так как договор был составлен в вышеупомянутом виде, то дело это окончилось полной потерей затраченных денег, и поставщик остался неуязвим... И подобных договоров, повторяю, была масса.

Приведу еще один. Некто П.по договору, составлен­ному тоже в самой необеспечивающей нас форме, обя­зался поставить какое то грандиозное количество проволочных гвоздей в определенный срок. Ему был уплачен — и тоже в виде крупной суммы — аванс. Когда наступил срок, товара у него не оказалось. Он потребовал пролонгации — это и была одна из тех пролонгаций, под­писать которую мне предлагал Эрлангер. Основания для нее не было никакого, кроме "желания" услужить постав­щику. И, как помнит читатель, я отказал, несмотря на настояния Гуковского...

Город Ревель, в сущности, очень маленький городок и, войдя в курс его товарных дел, я со стороны получил сведения, что вся эта поставка была дутая, что П., заключив договор, по которому значилось, {386}что объектом его являются гвозди наличные, стал бегать по рынку (тогда очень узкому) и искать товар. Какое то количество его он нашел, но в весьма хаотическом состоянии: случайные укупорки в ящиках всевозможных форм и видов (из под макарон, из под консервов, из под монпансье и, упоминаю об этом, как о курьезе, один ящик был из под гитары). Кроме того, содержимое каждого ящика представляло собою смесь разного рода сортов и размеров, и все гвозди были проржавевшие... Словом, это, в сущности, был не товар, а гвоздильный хлам... Отказавшись принять этот "товар", я нашел достаточно оснований для аннулирования договора и предъявил к П. требование о возмещении убытков. И... конечно, вмешался тотчас же Гуковский, который с пеной у рта стал от меня требовать признания договора. Разумеется, я не согласился и... обык­новенная история: очередной донос, кажется, Крестинскому с копиями "всем, всем, всем" его "уголовным друзьям"... Но мне придется еще вернуться к этому делу в виду того, что оно находится в связи с обвинениями меня в контрреволюции и в сношениях с эми­грантами...

Я ограничусь этими несколькими примерами. Вмоюзадачу не входит подробно останавливаться на всех деталях этих поставок, я хочу только дать читателю понятие о характере тех "государственных сделок", которые были произведены моим предшественником, этим "добр - удар молодцом" Гуковским, вступившем со мною в энергичную борьбу, в которой его всемерно поддерживали его "уголовные друзья", эти по положению "государственные люди": считающийся честным

Г. В. Чичерин, человек, действительно получивший и воспитание и образование, Н. Н. Крестинский, {387}присяжный поверенный, видный ЦК-ист, если не ошибаюсь, ста­рый эмигрант и близкий товарищ Ленина, А. М. Лежава, о котором я уже много раз говорил старый революционер, "народоправец", и Аванесов (его я очень мало знаю, слыхал только, что он из газетных репортеров (Недавно умер. —Автор.), видный ЧК-ист, член коллегии ВЧК, и многие другие...

Но об этом в следующей главе. Пока же я прошу читателя, читателя - друга, представить себе положение человека, как я (говорю смело!),честного и не идущего на компромиссы в своем служении государственному делу, делу народному, человека одинокого, заброшенного в это не то, что осиное гнездо, нет, а в гнездо полное змей, ядовитых змей и всякой нечисти...

Я стоял один - одинешенек лицом к лицу перед ними, один, совершенно беззащитный, неспособный по своему воспитанию, как семейному, так и обществен­но - революционному, бороться теми средствами, которые были и остались их неотъемлемой стихией, — неспособ­ный и гнушающийся ими от молодых ногтей. И они жа­лили, изрыгали свою ядовитую слюну, брызгали в меня секрециями своих специальных органов...

Я стоял перед ними один. Правда, у меня были такие честные сотрудники, как упомянутый Маковецкий, Фенькеви, Ногин и некоторые другие. Но все они, увы, были люди маленькие, люди короткой души, которые об­щественную борьбу отожествляли с узко - личной борь­бой (ведь человек не может прыгнуть выше себя) и ко­торые в моей борьбе с Гуковским видели только Гуковского, не понимали, что я боролся не с ним, что на него, как на такового, мне было — прошу прощения за {388}нелитературное выражение — в высшей степени наплевать,непонимая, что я боролся с тем нарицательным, с тем тихим зловонным ужасом, которому, позволю себе сказать, было и есть (да, увы, и есть!) имя ГУКОВЩИНА, т. е., великая мерзость человеческая, ВЕЛИКАЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ПОШЛОСТЬ!!...

И когда, признав себя в конце концов побежденным этой пошлостью, проникающей во все поры человеческого существования, сказав "не могу больше", я ушел, эти мои верные и честные сотрудники - друзья остались в стороне и... покинули меня... Боюсь, что неко­торые, устрашась Молоха, даже и "продали шпагу свою"!... Но я верю — ах, читатель - друг, я ХОЧУ верить и так НУЖНО верить, что у них осталось честности и по­рядочности хоть настолько, что когда они прочтут эти строки, они покраснеют (ну, Боже мой, пусть хоть внутренно, хоть во мраке ночи, наедине с собою покраснеют) и скажут: "Да, Георгий Александрович, вы правы"...

И как о высшем счастье, я мечтаю о том, что хоть один из них, из этих друзей сотрудников, когда на мою голову начнут выливать сорокаведерные бочки житейской грязи и помоев за эти мои откровенные записки и воспоминания, хоть один из них, ну, скажем, хоть Фенькеви, с которым я был душевно всего ближе, возвысит свой голос и скажет то, что диктует настоящее чувство ЧЕСТИ и ПРАВДЫ...

Да простит мне читатель эти лирические отступления. Но я твердо считаю, что мои записки "с того берега" не достигнут своей основной цели, если на них повто­рится знаменитый афоризм моего Салтыкова: "писатель пописывает, а читатель почитывает...". Нет, я верю, я хочу верить, что среди моих многочисленных бывших сотрудников найдутся люди, которые заразятся моим {389}примером и присоединят свои правдивые, сильные голо­са к моему, в настоящее время одинокому, "покаянному псалму", этой моей лебединой песни на тему "покаяния двери отверзи мне!...". И, если это случится, я буду счастлив, счастлив за человека, за правду.... Ведь право же, страшно за них... страшно и за человека и за попранную правду"...

И мне, одинокому, сраженному, хочется крикнуть во всю силу моих старых легких, крикнуть в поле, усеян­ное лежащими:

 

"ЭЙ! А И ЕСТЬ - ЛИ В ПОЛЕ КТО ЖИВ - ЧЕЛОВЕК?!... ОТЗОВИСЬ !!!...". Отзовись прямо с сво­его места, просто и прямо отзовись!....

 

Ведь страшно, жутко... ведь мутная волна пошлости прет со всех сторон и, вот - вот, она захлестнет весь мир...

 

ОТЗОВИСЬ! НЕ МЕДЛЯ НИ МИНУТЫ, ОТЗОВИСЬ... Не я, нет, а то важное и ВЕЛИКОЕ,имя чему ОБЩЕЕ ДЕЛО, властно зовет и требует:

"ОТЗОВИСЬ"!

 

 

XXVII.

 

Итак, начав изучать договоры, заключенные Гуковским, я пришел к убеждению, что необходимо, если есть к тому юридические основания, аннулировать те из них, в которых наши государственные интересы были или очень слабо обеспечены, или вовсе не обеспечены. Кроме того, как я упоминал, с самого же начала моего вступления в ревельские дела, ко мне стали обращаться со всевозможными предложениями разные поставщики.

{390}Сознавая себя не компетентным в решении чисто юридических вопросов, а потому опасаясь, что при заключении договоров я могу впасть в ошибки, которые потом лягут на плечи государства, я решил вызвать из Москвы опытного цивилиста, который взял бы на себя всю часть по оформлению сделок с поставщиками и мог бы помочь мне разобраться в заключенных Гуковским договорах. К этому решению я пришел, примерно, уже через неделю после моего приезда в Ревель. Я считал это дело очень спешным, да оно и было таковым, а потому послал Лежаве телеграфное требование по пря­мому проводу, подтвердив его немедленно подробно мотивированным письмом, посланным с курьером. Но прошло несколько дней, а от Лежавы не было ответа.

А между тем дело не ждало: из Москвы на меня сыпались требования "срочно", "крайне срочно", "в ударном порядке", "немедленно" закупить те или иные товары и не­медленно же их выслать. Многие из этих требований были для военного ведомства. Предложения от поставщиков сыпались. Имя весьма малочисленный штат и не имея юриста и не получая на мои требования ответа от Лежавы, я срочно по прямому проводу вторично потребовал юриста... Ответа все не было. Между тем Гуковский как - то при встрече со мной, нагло и лукаво улыбаясь, спросил меня: — Что же, вы не получили еще ответа от Лежавы по поводу юриста? Хе-хе хе-хе!....

Не буду подробно объяснять — это потребовало бы много места, — но я узнал, что получив мое требование о командировании юриста, Лежава не нашел ничего лучшего, очевидно, "для ускорения дела", как обратиться к Гуковскому с запросом, для чего - де, Соломону нужен цивилист... Гуковский же, понятно, всячески тормозивший дело, и стал ему выяснять... Между тем я, не получая {391}ни удовлетворения, ни ответа на мои оба запроса, в третий раз послал резкую телеграмму тому же Лежаве, подтвердив ее еще боле резким и решительным письмом. И вот "честный" Лежава после столь продолжительного молчания, вдруг телеграфно запрашивает меня: "Сообщите немедленно, подробно мотивировав, зачем вам нужен юрист".

Зная всю закулисную сторону и отдавая себе настоящий отчет в сущности этого запроса, сжимая кулаки от бессильной ярости и гнева, отвечаю, ссылаясь на все мои телеграфные и письменные запросы, телеграммой. И одно­временно пишу Лежаве грозное и откровенно - ругатель­ное письмо, ясно говоря в нем, что хорошо понимаю смысл и значение этой обструкционной переписки ичтобольше не буду писать, а обращусь с докладом по на­чальству, т. е., к Красину в Лондон (напоминаю, что Красин, находясь в Лондоне, оставался Наркомвнешторгом), что слагаю с себя и возлагаю на него всю не толь­ко моральную (что ему, этому не помнящему родства добру - молодцу, мораль!), но и служебную ответствен­ность...




Читайте также:
Личность ребенка как объект и субъект в образовательной технологии: В настоящее время в России идет становление новой системы образования, ориентированного на вхождение...
Почему двоичная система счисления так распространена?: Каждая цифра должна быть как-то представлена на физическом носителе...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (511)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.042 сек.)
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7