Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь  


Полевые арестантские подразделения и штрафные полевые лагеря




 

10 октября 1941 года «Фелькише беобахтер» («Народный обозреватель») вышел с передовицей, на которой красовался огромный заголовок «Час пробил: поход на Востоке предрешен!» Потребовалось целых два месяца, чтобы в декабре 1941 года окончательно признать, что несмотря на огромные потери цель немецких стратегов – скоротечный разгром Красной Армии – так и не была достигнута. Впереди была зима, к которой Вермахт оказался не готов. Масштаб ошибки, которая была растиражирована «Народным обозревателем», показывает дневник генерал-полковника Гальдера. Шеф Генерального штаба сухопутной армии сделал 9 декабря 1941 года следующую запись: «Беседа с фельдмаршалом фон Боком: Гудериан сообщает, что состояние воинских частей настолько критичное, что тот не знает, как далее отражать атаки противника. Серьезнейший «кризис доверия» в частях. Боевая способность пехоты падает! В глубоком тылу собираются все доступные силы… Группа армий остро нуждается в людях!»

Если в ноябре 1941 года немецкие части на Восточном фронте испытывали недостаток в 340 тысячах человек, то после успешного советского контрнаступления под Москвой «кадровый дефицит» составлял уже 625 тысяч человек. Высокие потери, которые были запланированы командованием Вермахта только на первые летние месяцы «восточной кампании», удалось как-то компенсировать лишь к весне 1942 года. Но полностью укомплектовать армию не удалось ни при помощи «акций прочесывания», ни при помощи внедрения в январе 1942 года института штабных помощниц, ни при помощи других мероприятий. Большая часть немецких поражений сопровождалась массовыми обморожениями, так как Вермахт в рамках стратегии молниеносной войны не был подготовлен к ведению боевых действий в условиях суровой зимы. Наконец, руководство Вермахта оказалось вынужденным начать мобилизацию молодежи 1923 года рождения, хотя это планировалось сделать только год спустя. В аналитической записке «Боеспособность Вермахта в начале 1942 года», подготовленной в июне 1942 года для Генерального штаба, сообщалось следующее: «Без мобилизации молодежи 1923 года рождения не имеется никакой возможности компенсировать непредвиденные высокие потери, понесенные в ходе летней кампании».



В этой ситуации пришлось изменять систему исполнения наказаний, существовавшую ранее в Вермахте, и призывать в армию тех, кто еще недавно считался «недостойным военной службы». 2 апреля 1942 года Адольф Гитлер отдал приказ: «Система исполнения наказаний в условиях ведения войны тотчас должна адаптироваться к обстановке на фронтах. Это должно касаться мероприятий, которые среди прочих оказались эффективными. Искупление вины впредь должно широко использоваться на Восточном фронте… Впрочем, некоторые из осужденных в будущем не могут, по крайней мере, не сразу, попасть в состав сражающихся регулярных частей. Стимулом должно стать ужесточение порядка и дифференциация отбывания наказаний для элементов, которые хотят посредством наказаний покинуть фронт. С этой целью сразу же нужно выявить арестантов, которых надо направить в прифронтовую зону, по возможности, в зону боевых действий, дабы они выполняли тяжелую работу в самых опасных для жизни условиях».

Для реализации этого приказа поначалу было создано три полевых арестантских подразделения (ФГА). Их формирование согласно приказу Верховного командования Вермахта от 14 апреля 1942 года проходило в военных тюрьмах: Глац, Гермерсхайм и Анклам. Первое время в них числилось около 200 человек. Примечательно, что специально отобранные арестанты подвозились из множества тюрем и лагерей, в том числе форта Торгау, Брухзаля, Фрайбурга, Грауденца и т. д. Для подбора подходящих кандидатур была подготовлена инструкция, в которой говорилось:

«Для отбытия наказания в полевые арестантские подразделения (ФГА) принимаются в расчет: заключенные вермахта, категории kv, gvF, gvH (соответственно годные к строевой службе, к полевым условиям, к службе в гарнизоне) за исключением тех, кто под мнимой маской искупления вины попытается избежать исполнения наказания – а именно симулянты, дезертиры, неоднократно самовольно оставлявшие часть, осужденные за подрыв боеспособности». На особом негативном учете стояли те, кто уже неоднократно наказывался за побеги. В июне 1942 году круг потенциальных служащих пополнился теми, кто имел сроки заключения не более трех месяцев. Службу в полевых арестантских подразделениях должны были нести те, чье «искупление вины на фронте» казалось командованию невозможным или несвоевременным.

Одновременно с появлением полевых арестантских подразделений создавались полевые штрафные лагеря.

Уже 13 апреля 1942 года в тюрьму Вермахта в форте Торгау пришел приказ формировать штрафные полевые лагеря (ФСЛ) I и II, которые предназначались для немецких военнослужащих в Северной Норвегии и Лапландии. Во всех тюрьмах Вермахта должна была провестись очередная «инвентаризация». Направляться в лагеря должны были все, кроме тех, кому за хорошее поведение было предусмотрено послабление и перевод в действующую часть, и их противоположность то есть те, кто направлялся в концентрационный лагерь (передавался в руки полиции). Соответственно каждый из лагерей должен был состоять из 600 арестантов. Охрана и вахтенный персонал в каждом лагере должны были насчитывать где-то по 285 человек. Так что количественное соотношение «надзирателей» и арестантов составляло где-то 1:2.

Условия в полевых арестантских подразделениях и штрафных лагерях были фактически одинаковыми: уже знакомые тяжелые работы в опасной прифронтовой зоне – разминирование, строительство бункеров и блиндажей и т. д. Кроме этого, сознательное ухудшение условий существования должно было достигаться за счет существенного сокращения продовольственного пайка и значительного увеличения «рабочего дня». В полевых подразделениях арестанты должны были трудиться как минимум 10 часов, в штрафных лагерях – не менее 12 часов. При всем этом полевым арестантам официально полагалось самое плохое довольствие в Вермахте, которое обозначалось литерой IV 2, что составляло 20 % от обычного солдатского пайка. Руководители штрафных лагерей и полевых подразделений, согласно § 13 Военного порядка отправления наказаний, могли выступать в роли военных судей. У вахтенного персонала в обоих учреждениях были одинаковые права и обязанности: «При малейшем сопротивлении, подстрекательстве или попытке к бегству уставной персонал обязан применять оружие на поражение. Предупредительного окрика не требуется. Чтобы пресекать попытки к бегству в бараках, по пути на работу и на рабочем месте, создаются определенные зоны, при вступлении в которые огонь ведется сразу же на поражение». Это был произвол, который развязывал руки надзирателям и конвоирам. На предписание о том, что «надзиратель не должен злоупотреблять своей властью и служебным положением», фактически никто не обращал внимания. Это проявилось уже во время транспортировки арестантов из форта Торгау в Норвегию. В дознаниях Баварского земельного уголовного розыска значилось следующее: «Штрафники должны были пройти свыше 500 километров вдоль побережья Ледовитого океана, самостоятельно перемещая свой багаж. Маршировали они, как правило, по ночам. Арестанты по большей части выбились из сил уже на первой трети пути, но для соблюдения дисциплины на марше их подгоняли дубинками или прикладами…Согласно свидетельским показаниям, арестант, падавший на землю из-за голода или болезни, получал приказ встать и идти дальше. Если арестант не реагировал на команду, то она еще дважды повторялась конвоиром. Если и на этот раз не было никакой реакции, то арестанта расстреливали на месте, так как тот отказывался выполнить приказ… количество расстрелянных во время марша по берегу Ледовитого океана колебалось между 30 и 50. Однако при этом нужно учитывать, что люди шли в колонне, а потому свидетели знали только то, что происходило в их колонне… Свидетели показали, что арестанты не получали от служащих Вермахта ни хлеба, ни сигарет. Изредка сигареты и хлеб сбрасывались на землю с проезжавших мимо грузовиков. Однако тот, кто выходил из строя, чтобы поднять их, тут же расстреливался за попытку к бегству».

Отношение к арестантам не изменилось, даже когда они прибыли к месту назначения в Киркенес и Петсамо. Преследуемые как «военные вредители, носители враждебного духа» или также как «слабые люди, чью слабость нельзя перевоспитать, а лишь устранить при помощи наказаний», они подвергались всевозможным издевательствам. «По свидетельским показаниям, у конвоиров и надзирателей были полностью развязаны руки, их беспощадность не знала границ. За надуманными поводами арестантов избивали или расстреливали. Поведение отдельных офицеров и надзирателей граничило с садизмом». Один из подобных примеров в 1951 году описывал журнал «Шпигель»: «В лагере я слышал, как одному из солдат-штрафников был отдан приказ поднять ствол дерева. Но тот был слишком слаб для этого. К нему приблизился лейтенант и повторил свой приказ еще три раза. Штрафник вновь и вновь пытался сдвинуть поваленное дерево, но безуспешно. В итоге ему выстрелили в голову».

Для того чтобы сокрыть подобные убийства в распоряжении надсмотрщиков полевых штрафных лагерей имелись специальные формуляры, в которые вносились лишь имена жертв. В данном бланке значились следующие сведения: «Такой-то арестант был виновен в чрезвычайном дисциплинарном нарушении, за что был казнен. Погребен на таком-то кладбище. Извещения о смерти и некрологи запрещены».

1 августа 1942 года был создан третий штрафной лагерь. А в конце 1942 года полевые штрафные лагеря перенесли с побережья Ледовитого океана непосредственно на Восточный фронт. Тем временем в форте Торгау готовились к отправке новые транспорты с штрафниками. Вернер Краусс, член «Красной капеллы», который сидел в форте как опасный преступник, был знаком с бытом штрафников. В этой связи он замечал: «Обращение со штрафниками было хуже некуда. Они систематически изматывались голодом и побоями. При возвращении из Финляндии такой лагерь по пути терял едва ли не 75 % арестантов».

В первый период деятельности штрафного полевого лагеря II (май – декабрь 1942 года) было составлено более точное представление о потерях. Эта проблема освещалась различными документами, в том числе медицинским отчетом. Старший штабной врач Таухер, в течение двух дней проводивший инспекцию, писал 23 декабря 1942 года: «Общее впечатление было удручающе плохим. В особенности это касалось людей, которые уже добрых 4 недели не работали, а оставались в железнодорожном составе в Ревеле… Зная предписания для штрафных лагерей, не ожидал обнаружить у арестантов ожирения, но степень истощения неприятно поражает… Большое количество арестантов жалуется на одышку, обмороки при подъеме и наклонах, сердечные боли. Эти жалобы являются следствием дистрофии. Обследование показало почти у всех очень низкое кровяное давление и медленный пульс. Работа сердца была очень медленная, звуки биения глухие, слабые. Цвет лица серый и бледный. Надо подумать над тем, что среди арестантов много молодых, которые нуждаются в питании гораздо больше, нежели пожилые люди… Множество арестантов страдает от обморожений пальцев ног второй и третьей степени».

Если привлекать другие источники, то становится очевидным, что из 600 арестантов штрафного лагеря II, которые в мае 1942 года были посланы в направлении Полярного круга из тюрьмы Вермахта Торгау-Брукенкопфин, к зиме от холода и голода погибла как минимум пятая часть. По некоторым данным, каждый третий. Кстати, по данным обследования доктора Таухера, из 400 арестантов только 82 человека были в нормальной форме, а состояние здоровья позволяло работать. Схожие пропорции существовали также в штрафных лагерях I и III. Вместе с тем все указывает на то, что в указанный период в полевых штрафных лагерях Вермахта применялась практика, которая в концентрационных лагерях называлась «уничтожение трудом». Когда военный судья Фриц Ходес как постоянный сотрудник «Журнала военного права» уже в 1940 году назвал полевые штрафные лагеря «концентрационными лагерями Вермахта», то подобная характеристика получила подтверждение на практике.

В конце 1942 года в систему полевых штрафных лагерей было внесено несколько изменений. Сначала эти изменения находились в связи с признанием того факта, что быстрый темп «уничтожения трудом» (как это было видно на примере полевого штрафного лагеря II) был, в конце концов, неэффективен хотя бы с военной точки зрения. Изнуренные арестанты не могли дать какого-либо существенного результата. А ведь, кроме этого, их надо было охранять и хотя бы номинально снабжать продовольствием. В итоге 6 января 1943 года в Верховное командование сухопутных сил поступило письмо, в котором говорилось: «В данных обстоятельствах подобные штрафные лагеря не приносят никакой выгоды, а являются только обузой. По этой причине группа армий просит отказаться от практики направления провинившихся в полевые штрафные лагеря I и III».

Дабы не ставить под угрозу запланированные военно-строительные проекты, было принято решение «в кратчайшие сроки привести лагерь II в рабочую готовность». Сделать это планировалось посредством того, что использование штрафников предполагалось: а) лишь в зоне боевых действий; б) когда состояние здоровья арестантов будет поддерживаться на необходимом уровне. Впрочем, эти изменения были столько же незначительны, как увеличение в конце 1942 года продовольственного пайка для заключенных концентрационных лагерей. «Улучшение» питания в концлагерях якобы должно было увеличить работоспособность заключенных.

Однако в конце 1942 года имело место быть и одно принципиальное изменение, которое касалось всех трех полевых штрафных лагерей. До этого момента руководство Вермахта придерживалось позиции: «Тот, кто оказался в штрафном лагере, принципиально должен был оставаться там на весь срок войны. Только в исключительных случаях пребывание в штрафном лагере могло быть заменено отправкой на фронт, дабы арестант искупил там свою вину».

Однако в октябре 1942 года было принято решение, что пребывание в полевом штрафном лагере должно было длиться от 6 до 9 месяцев. Сокращение сроков арестантской работы было продиктовано недостатком солдат в Вермахте. Резервы пытались изыскать, в том числе за счет арестантов из полевых штрафных лагерей. На уровне словесных определений эта ситуация выглядела и вовсе нелепо. «Трудновоспитуемые» и «абсолютно неисправимые» в одночасье превратились в «невоспитанных» и «неисправимых».

Отныне после 6–9 месяцев пребывания в штрафном лагере арестант должен был быть проверен на предмет возможного продолжения его «испытания» в полевом арестантском подразделении. При соответствующей проверке адресант мог направиться из ФГА на фронт для «искупления вины». Однако если по истечении отведенных месяцев арестант не проявлял признаков «исправления», то его по «доброй традиции» передавали в руки полиции и свое «перевоспитание» он должен был продолжать в концлагере. Стоит отметить, что полевые штрафные лагеря наряду с частично расформированными «особыми подразделениями» стали второй военной инстанцией, откуда можно было на вполне «законных» основаниях попасть в концентрационный лагерь.

Остается лишь заметить, что даже в подобной «либеральной» ситуации полевой штрафной лагерь все равно продолжал оставаться «концентрационным лагерем Вермахта». В отношениях арестантов и надсмотрщиков едва ли что-то поменялось. Кроме всего прочего, это наглядно показывает сообщение Роберта Штайна. Роберт Штайн являлся принципиальным противником национал-социалистического режима. За самовольное отлучение из части он был приговорен к году тюремного заключения. Но тюрьму ему заменили на полевой штрафной лагерь. Там он пребывал до 1 сентября 1943 года, а затем оказался в концентрационном лагере. Об использовании штрафников на Восточном фронте он вспоминал следующее: «Непосредственно на фронте мы занимались разминированием территорий и саперными работами на озере Ильмень… Наш штрафной лагерь был полностью отрезан от внешнего мира. Вокруг него проходил высоченный забор с колючей проволокой. Нашим жилищем были землянки с деревянным настилом. Это были круглые нелепые строения, которые наполовину утопали в земле. Мы находились под постоянным надзором. Когда вели на работы, то нас сопровождали два конвоира. Во время разминирования к нам был приставлен сапер. Мы только выкапывали мины, а обезвреживал их именно он. Мы делали все под конвоем: грузили обезвреженные мины, погребали тела, рыли окопы, прокладывали дороги. Фронтовики видели нас, мы вызывали у них жалость, так как они понимали, что происходило: единственным обращением к нам был удар прикладом, неизменный удар прикладом. Примерно 90 % арестантов из нашего штрафного лагеря погибло. Это было в прифронтовой зоне, мы попали под обстрел. Но некоторые гибли от голода и побоев. На свой страх и риск мы выбирались из лагеря, чтобы собрать грибов. Каждая из таких вылазок могла закончиться расстрелом. Из еды у нас был только картофель, который мы ели прямо с кожурой. Это был форменный лагерь смерти. Удалившись от него на несколько метров, мы становились дезертирами. Пойманных бедолаг вешали для устрашения. Они висели в нелепой форме без знаков отличия, так как больше не были солдатами Вермахта. Но еще больше людей гибло от мин».

На характер концентрационного лагеря, который был присущ ФСЛ, указывали документы первой половины 1943 года, в которых приводились причины смерти арестантов. Наиболее популярными графами были: «застрелен при попытке к бегству» или «умер от общего изнеможения». Насколько силен был голод, позволяют почувствовать следующие указания о причинах смерти: «паралич сердца после отравления грибами»; «инфекционный энтерит» и т. д.

Совершенно очевидной становится параллель между штрафными и концентрационными лагерями, если принять в расчет сведения 1943 года о двух случаях «приведения в исполнение смертного приговора самым позорным способом», а именно «через повешение перед общим построением арестантов». На подобную взаимосвязь указывает событие, которое произошло в 1944 году. О нем рассказал Вернер Краусс, в то время являвшийся заключенным форта Торгау: «Среди нас в госпитале оказался человек, пребывавший в одном из таких лагерей. Его лицо было глубоко рассечено. Он был слишком запуган, чтобы признаться врачу, что это были следы истязаний. На все вопросы он отвечал, что травму он получил в аварии».

Очерченные выше изменения в лагерной системе и изменение их функциональных задач в некоторой степени были связаны с тем, что в начале 1943 года полевой штрафной лагерь III был преобразован в полевое арестантское подразделение, которое получило номер 19.

Несмотря на случившуюся трансформацию, «традиции концентрационного лагеря» оказались в этом подразделении слишком живучими. Об этом говорит свидетельство Петера Шиллинга, который в конце 1944 года видел казнь 19 «дезертиров» из ФГА-19. «По прибытии командир ФГА лаконично заявил мне, что в его подразделении мне не придется рассчитывать на длинную жизнь. Убийство 19 арестантов было там самым обыденным делом. Я помню, как надсмотрщик отдал приказ одному из наших товарищей по несчастью принести листовку, которая выпала из пропагандистской бомбы. Листовка лежала за линией, которую нам под страхом смерти нельзя было пересекать. Когда заключенный отказался, то охранник пригрозил застрелить его из-за отказа выполнять приказ. Когда арестант все-таки шагнул за листовкой через разделительную линию, то ему выстрелили в спину. Его убили «при попытке к бегству». Подобные вещи происходили едва ли не ежедневно. А ко всему этому паек был настолько скудным, что можно было просто-напросто умереть с голоду».

Сообщение Петера Шиллинга подводит нас к вопросу о структуре полевых арестантских подразделений, число которых в конце 1942 года составляло 12, в 1943 году достигло 20. Изначально каждое из них делилось на штаб и 5 или 6 «арестантских рот». В каждой из «рот» наличествовал «внутренний (уставной) состав, который имел гораздо лучшее довольствие, нежели арестанты. Если взять за пример 5-ю «арестантскую роту» ФГА-19, то в июне 1943 года она состояла из одного офицера, 17 унтер-офицеров, 33 штатных служащих и 166 арестантов. В целом соотношение «персонала» и арестантов было 1:3. Все приведенные выше сведения о быте и нравах, царивших в штрафных лагерях, в полной мере можно отнести и к полевым арестантским подразделениям. Однако не везде все было одинаково. Вернер Краусс уже во время своего пребывания в форте Торгау пришел к выводу: «Обращение там было самое разное; в некоторых случаях люди морились голодом, а если кто-то во время работы падал, то его после скоротечного «судебного процесса» приговаривали к смерти. Арестанта вешали или расстреливали почти тут же после вынесения приговора».

Об условиях жизни в ФГА говорилось в отчете от 2 декабря 1942 года, который был адресован командованию 1-го армейского корпуса. Данный документ относился к ФГА, которое в срок с 1 апреля по 30 ноября 1942 года было приписано к группе армий «Север». В отчете говорилось: «Неудовлетворительное размещение, питание, обмундирование, отсутствие нормальной гигиены и отвратительные условия труда в зоне боевых действий вызывают у арестантов справедливые претензии. Только примерйо 20 % состава подразделения пребывали в некотором подобии нормального вида. Остальные были настолько истощены, что просто не могли успешно справляться с поставленными заданиями. Они могут только лежать на кроватях или пребывать в лазаретах. Здесь существует неизменная угроза возникновения очага эпидемий, которые могут угрожать всей воинской части. Предложение об улучшении питания было представлено командованию 18-й армии. По приказу господина командующего 18-й армией продовольственный паек был сразу же увеличен».

Что на практике значили «улучшения» условий жизни в ФГА, показал Вольф Герлах. 24-летним юношей он был приговорен к двум годам тюрьмы за «подрыв боеспособности Вермахта». Тюремное заключение было заменено ему службой в ФГА-6. Он писал о событиях 1943–1944 годов: «ФГА были исправительными подразделениями в структуре батальона. Те, в свою очередь, делились на роты, взводы и отделения. Вооруженный стражник приходился на каждые 10–15 арестантов. Кроме этого, имелись специальные охранные структуры, так что побег из ФГА удавался очень редко, в единичных случаях. Задачи, которые ставились перед ФГА, были самыми разнообразными. Все они были рискованными, поэтому нас назвали «командой смертников» (в оригинале с немецкого – «командой вознесения»). Как правило, мы разминировали поля и строили укрепления перед нашими позициями. На нейтральной полосе мы, невооруженные, нередко попадали под свой и русский огонь. Такова была наша участь: тяжелейший физический труд, истощение от голода, гибель во время обстрелов, истязания и казнь, если ты не мог работать. В случае смерти несчастным родителям сообщалось, что их сын умер от «нарушения кровообращения». Описывать тонкости мучений и подробности наших страданий невозможно. Это был ад».

Схожее повествование мы находим у арестанта ФГА-17, «дезертира» Карла Баумана: «Из Анклама[5] я прибыл сюда. В 1942 году я стал арестантом ФГА-17. Наш батальон направили в Сталинград, в район Сухой Балки близ Донца. На простреливаемой территории мы должны были хоронить солдат, обезвреживать мины и вытаскивать раненых. В нашем распоряжении были только руки и ноги, иногда сметливая голова. Команды саперов двигались после нас. Конвоиры по большей части напивались и вымещали на нас свою ярость и страх. Если за день мы вырывали недостаточное количество траншей, то нас беспощадно избивали прикладами. Я и сам пару раз получил толстой дубинкой… На фронте нередко случалось, что расстреливали мародеров. Наши нередко крали хлеб. Мы постоянно хотели есть, но еды не было. Между тем на поле боя лежали разлагавшиеся немцы и русские, в полевых сумках которых пропадал хлеб. Иногда нам удавалось ухватить его. Он имел привкус мертвечины. Не все выдерживали. У многих начиналась дизентерия.

Со снабжением было так плохо, что иногда приходилось пить собственную мочу».

Томас Крицаняк едва не погиб в ФГА-10, где отбывал наказание в 1943 году за «самовольное оставление части». «Наши палатки располагались в саду. Штабс-фельдфебель как-то бросил: «Сорвешь яблоко и ты труп!» Однажды утром мой приятель заметил, что на земле лежит яблоко. Он наклонился и поднял его. Только тогда он обнаружил, что оно было гнилым. Он бросил его обратно. Штабс-фельдфебель заметил это. Он взял пистолет, перезарядил его и сказал: «Знаешь ли, что я могу тебя пристрелить?» Приятель хотел что-то ответить, но прозвучал выстрел».

Подобные убийства прикрывались формальными установками о том, что «ко всем нарушителям порядка надлежит относиться со всей строгостью, а в случае необходимости, не раздумывая применять оружие». Фактически из всех сохранившихся документов свидетельствовало, что в ФГА царил голод, что доведенные до отчаяния арестанты пытались протестовать или даже бежать. Всех их ждала смерть. Именно этим объясняется поразительно большое количество казней в полевых арестантских подразделениях. Очевидно, что между этими тремя явлениями (голод-побег-казнь) существовала непосредственная связь. Тем не менее нельзя приведенные жуткие примеры из практики ФГА-6, 10 и 17 переносить на все подразделения арестантов. Это следует хотя бы из сообщения Иоахима Т., который в течение 1943 года отбывал годовое наказание в ФГА-14. Из его воспоминаний следует, что преимущественно его работа сводилась к рубке деревьев, к рытью противотанковых рвов, к возведению бункеров и блиндажей. Иногда он попадал под обстрел. Через несколько месяцев «испытания фронтом» он был возвращен в действующую часть. Там обнаружилось, что он болен водянкой – следствие недостаточного питания. Его демобилизовали. Оглядываясь назад, Иоахим Т. вспоминает об отношении к нему в ФГА-14. «Если принять в расчет войну, то оно было вполне гуманным. Может, это была заслуга командира обер-фельдфебеля, в прошлом управляющего имением. Это был очень приличный человек. Он никогда не придирался без лишней на то надобности». Впрочем, подобный «гуманизм» в Вермахте оценивался как «негативное явление». Так, например, генерал Ойген Мюллер, начальник управления деятельности органов военной юстиции при Верховном командовании сухопутных войск, как-то появился в командовании третьей танковой армии, дабы самому сложить общее впечатление о штрафных подразделениях Вермахта. В разговоре он бросил: «Девять[6] в порядке. А в четырнадцати недостаточно жесткий режим».

Действительно, в ряде подразделений офицеры и унтер-офицеры проявляли заботу о том, чтобы создать арестантам сносные условия существования. Причины «заботы» могли крыться как в личных характеристиках, так и в чисто военных задачах. Так, например, во время визита военного судьи полковника Тома в ФГА-7, его командиру майору Кноблоху был сделан упрек: «Ваше штрафное подразделение больше напоминает летний загородный пансионат, где иногда трудятся». Майор Кноблох набрался смелости отвергнуть обвинение как принципиально не соответствующее действительности: «Арестант из рядов Вермахта непременно должен сохранять свою физическую форму». Но подобные установки были характерны отнюдь не для всех командиров ФГА.

Попытаемся все-таки ответить на вопрос: до какой степени ФГА и ФСЛ соответствовали концентрационным лагерям? Надо отметить, что персонал ФГА не проявлял столь вопиющего презрения к человеческой жизни, как это делали эсэсовцы в концентрационных лагерях и конвоиры в штрафных лагерях. Позволю себе процитировать Франца Зайдлера: «Жизнь в полевых арестантских подразделениях была намного сноснее, чем в штрафных лагерях». При этом важную роль играло то обстоятельство, что в ФГА, которые считались военными подразделениями, арестанты не испытывали на себе такого презрения, как заключенные штрафных лагерей, которым был вынесен приговор как «военным вредителям». Если в ФГА, с точки зрения нацистов, находились «нарушители», которые должны были искупить свою вину, то в лагерях пребывали «предатели», которых надо было по мере возможности «упразднить». Прибегая к жаргону тех времен, можно сказать, что в лагеря направляли «врагов народного сообщества».[7]

Так что отчасти параллели между полевыми арестантскими подразделениями и штрафными лагерями, как предполагавшимися «концентрационными лагерями Вермахта», оправданны. Однако до сих пор еще не дан четкий ответ на вопрос об эффективности полевых арестантских отделений с военной точки зрения. Также интересным является уровень общей профилактики и предупреждения дисциплинарных нарушений. Имеющиеся* источники и документы показывают совершенно противоречивую картину. Приведем несколько фрагментов. В сообщении из ФГА-3 от 1 августа 1942 года о военной эффективности говорилось следующее: «В течение июля все четыре имеющиеся в распоряжении роты в составе 120 человек находились почти на самой передовой. Они занимались единственной работой, которая заключалась в том, что они возводили некоторое подобие гати для 218-й пехотной дивизии. Собственно работа состояла в том, чтобы отпиливать стволы деревьев, а затем переносить их к дороге. Это делалось потому, что повсюду была болотистая почва. За рабочую неделю в семь дней этими 120 мужчинами было отпилено и уложено от 7331 до 9527 бревен, что приблизительно соответствует 5 километрам гати. Так как работы совершались в болотах, топях или на участках с мягкой глиной, то стволы приходилось доставлять из леса. Надо сказать, что работа арестантов была весьма производительной. Отдельно хотелось бы выделить 16 человек из группы по разминированию. Ранения и гибель от взрывов стали в ней почти естественным делом. Однако все обработанные территории оказались абсолютно чистыми от мин».

На военную эффективность ФГА указывает также тот факт, что в конце 1942 года можно было столкнуться со случаями вооружения отдельных полевых арестантских подразделений. Впрочем, число вооруженных арестантов было невелико. В памятке Верховного командования сухопутных войск от 20 октября 1942 года говорилось: «Подразделения для выполнения поставленных задач в отдельных исключительных случаях могут вооружаться. Арестанты могут получить оружие в руки лишь под надзором уставного персонала. Оружие в данном случае предназначалось лишь для отражения атак противника». Или, например, командованием 18-й армии 27 января 1943 года был издан приказ, что в ФГА-4 и 6 должен иметься хотя бы один вооруженный взвод. В зависимости от результатов данного опыта, предусмотреть возможность расширения вооруженной единицы до размера роты».

Подобное развитие событий кажется вполне возможным. Особенно если принять в расчет тяжелые оборонительные бои, которые вел Вермахт в августе 1944 года. В «Истории 24-й пехотной дивизии» есть упоминание о «вооруженных арестантах»: «Вооруженная рота этого подразделения оказалась весьма надежной».

Совершенно другое впечатление на Вернера Краусса произвел форт Торгау: «В секретных рапортах относительно ФГА, которые мне удалось прочесть в канцелярии, преобладали жалобы на то, что содержание арестантов – это только трата провианта, что, с военной точки зрения, от них нет никакого толка. Это объяснялось пораженческими настроениями, царившими среди арестантов. Говорилось, что все полевые арестантские подразделения, включая уставной персонал, только и думают, как бы перейти на сторону противника, что это уже было с ФГА-19. В форте было множество арестантов из ФГА, которые были схвачены при попытке перейти за линию фронта». Другое, не менее противоречивое свидетельство приводится в серии статей Хорста Войта, которые посвящены «Особым подразделениям и испытанию на фронте»: «Кроме всего прочего, полевое арестантское подразделение 19 неоднократно получало поощрения и благодарности от командования дивизии во время тяжелых оборонительных боев в Северной России и Прибалтике».

В «Истории 30-й пехотной дивизии» говорилось о боевом применении ФГА весной 1944 года: «Удручающим является использование арестантов в нашей дивизии. Среди арестантов множество разжалованных чинов. Теперь здесь они должны выполнять работы по расчистке территории в непосредственной близости от линии фронта. В частности, им предоставляют горы разлагающихся тел павших в предшествующих боях. Они выполняют свою работу молча. Они молчат, даже если есть возможность поговорить – разговор с арестантами запрещен. Их конвоиры очень жестоки, хотя, с другой стороны, они приходят в радостное возбуждение, когда им приходится направляться к линии фронта».

В то время как в большинстве материалов бытует мнение об общепрофилактическом использовании ФГА, то часть очевидцев отрицает подобную возможность. Так, например, офицер Карл Зигфрид Бадер свидетельствовал, что арестантам не делали даже особых предупреждений: «Никто не испугался, когда узнал, что их собирались послать на поле боя без оружия. А ведь они знали, что без оружия солдатская жизнь не стоит ломаного гроша. Они знали, что разоруженное подразделение в условиях реальной опасности по понятным причинам не сможет дать отпор противнику». По этой причине Бадер говорил о «провале затеи создания ФГА», хотя эти подразделения продолжали существовать до самого окончания войны. Для него «полевое исполнение наказания было самой большой неудачей». При этом он специально указывает, что самолично не был знаком с «полевым исполнением», однако позволяет себе подчеркнуть: «То, что я сообщаю, является единодушным мнением многих людей, которые служили офицерами в арестантских командах, а стало быть, имели возможность лично наблюдать. Эти наблюдения подтверждались многочисленными арестантами ФГА». По его мнению, на передовой безоружная служба была практически невозможна. «Ни один командир дивизии не мог быть рад наличию в его части подразделения, состоявшего из ненадежных людей. Если честно, то никто бы не сделал из них воинскую единицу. Даже если от случая к случаю они могли бы оказывать некие рабочие услуги, то они все равно были весьма ограниченны. При отступлении, которое началось после Сталинграда, а закончилось крушением Восточного фронта, каждый раз оказывалось, что ФГА никому не помогали, а только мешались под ногами. Неоднократно их просто оставляли там, где они базировались. Командир ФГА должен был сам думать, как пробиться к линии фронта. О том, что дела обстояли именно подобным образом, говорит факт бесследного исчезновения нескольких ФГА, которые в суматохе отступления, видимо, не смогли без оружия самостоятельно пробиться. Люди без оружия на передовой были слишком большой обузой. Подумайте сами: неужели ненадежные солдаты, недовольные службой, провиантом, плохим обращением с ними, могли оказаться на передовой? Опасность перехода на сторону противника была настолько велика, что использование ФГА было скорее на руку противнику, а не собственной части Вермахта! В самом деле, многочисленные арестанты перекинулись в лагерь противника, вольно или невольно выдав врагу информацию о настроениях на передовой, тем самым оказав ему помощь».

Разница в оценках и высказываниях относительно ФГА объясняется, скорее всего, тем, что в различных полевых арестантских подразделениях существовали различные условия. То же самое относится и к тюрьмам Вермахта. В дальнейшем будем исходить из того, что характер ФГА на протяжении войны менялся. Внутри самих полевых арестантских подразделений существовала некая дифференциация. Она определялась так называемыми «возможностями продвижения». Как мы видели, в ФГА иногда имелся «вооруженный взвод». Есть упоминания о «взводах быстрого реагирования». Судя по всему, это была первая ступень «испытания». Кроме этого, в ФГА имелись «возможности падения», которые выражались в дисциплинарных взысканиях (лишение еды, арест), а также в переводе в штрафные лагеря.




Читайте также:
Почему человек чувствует себя несчастным?: Для начала определим, что такое несчастье. Несчастьем мы будем считать психологическое состояние...
Как построить свою речь (словесное оформление): При подготовке публичного выступления перед оратором возникает вопрос, как лучше словесно оформить свою...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (357)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.025 сек.)