Мегаобучалка Главная | О нас | Обратная связь


К вопросу о теории невидимого гуся 5 страница




– Она здесь, девочка, она приближается! – внезапно кричит Спитмэм.

– Кто приближается, ба?

– Вот она, вот она! – восклицает Спитмэм и машет рукой на небо, но Кэтчи видит только клубящиеся тучи и птиц, летящих впереди, словно они увлекают шторм за собой.

– Вот она! На крыльях бури! Она набралась смелости так дерзко бросить мне вызов! – продолжает кричать Спитмэм, задрав голову. – Иди, иди, посмотрим, что ты здесь найдешь!

– Ба, пора закрыться в хижине. Шторм уже совсем близко.

– Никогда! – вопит Спитмэм, и отблеск бури бушует в ее глазах. – Она идет, и я должна встретить ее как следует.

– Кто, ба? Кто идет?

– Моя сестра. Неужели ты ее не видишь?

Кэтчи не успела сказать «нет», как Спитмэм схватила ее за руку и затащила в дом. На краткий миг Кэтчи решила, что бабушка все же собирается укрыться от бури, но дверь осталась открытой настежь, и маленькие пока вихри закружились по полу, разметав приготовленную для укладки посуды солому. Спитмэм не обратила на это внимания; она устремилась в дальний угол, к запретной для девочки корзине, откуда вытащила сначала запечатанный кувшин с водой, а затем и сосуд с огнем.

– Сначала дотронься до огненного сосуда, девочка.

Кэтчи подчиняется и с опаской прикасается к пестрой поверхности глиняной посудины. Стенка теплая, она дрожит, как нарушенный сон, и сосуд поворачивается от ярости того, кто заключен внутри.

– А теперь потрогай кувшин.

Кэтчи протягивает руку к кувшину. Он отлит из тяжелого стекла, сверху – пробка из соломы, пропитанной смолой. Внутри беспрестанно колышется вода. Как только палец Кэтчи прикасается к поверхности, вода устремляется к этой точке и оставляет после себя на стенке крошечное существо. В его глазах горит такая ненависть, что Кэтчи отступает назад.

– Ба, там в воде…

– Вот-вот.

– Так это ты!

– Это сестра.

– А в сосуде?

– Тоже моя сестра – огненная.

Кэтчи переступает с ноги на ногу и размышляет о Спитмэм-рыбе, которая беззвучно проклинает их обеих.

– Ба, как это может быть?

– Ох, это длинная история, и сейчас не надо бы ее пересказывать. Задолго до появления нашей деревни я охотилась за своей водяной сестрой на берегу моря – ставила ловушки и терпеливо выжидала. А еще я целые вечера просиживала у лампы и заманивала вторую сестру из огненного мира при помощи сухого трута.



– Так в лампе заключен мир огня? – спрашивает Кэтчи.

– Вокруг нас есть и ветер, и вода, и земля, но огню нужна особая преграда, и этот сосуд – клетка для моей огненной сестрицы.

– А твоя сестра, бабушка, – говорит Кэтчи, начиная понемногу понимать происходящее, – она идет вместе с бурей?

– Да, это последняя сестра.

– Идет за тобой?

– За тем, что у меня есть.

– Что это?

– Она идет за именами.

С этими словами Спитмэм очень широко открывает рот, старается раздвинуть губы как можно шире, а потом наклоняется к Кэтчи, чтобы та могла заглянуть ей в горло. Там, в глубине, позади языка слабо поблескивает белый сверкающий камешек, и через него проходят все слова Спитмэм.

– Ты видела? – спрашивает Спитмэм, выпрямляясь.

– Там какая-то драгоценность?

– Самая большая драгоценность. Там хранятся все имена, когда-либо существовавшие в мире.

– Откуда они взялись?

– Они пришли к нам из прошлого. Когда мир раскололся, когда ветер и вода превратили землю в отдельные острова, а все люди разделились между водой, воздухом, землей и огнем, имена чуть не пропали в пространствах между отдельными мирами. И что бы тогда стало с нами? Мне нет места в мире, где нет имен. Вот почему я собрала их все, спрятала во рту и ушла на этот остров. Постепенно я научилась управляться с ними и поняла, насколько полезны имена для определения вещей. Вся деревня выросла из этих имен. Каждый из людей получился из моей слюны и имени, хранящегося во рту.

Кэтчи поражена – Агги, Кафф, Кери – всех произвела на свет бабушка.

– Но, бабушка, в чем сила имен?

– А о чем я тебе всегда говорила? Что я рассказывала об именах?

– Они связывают.

– Верно. Они связывают и определяют. Хорошо подобранное имя может помочь отыскать любую мелочь в целом мире. А теперь подумай обо мне и трех моих сестрах.

Кэтчи начинает говорить, но очень медленно, она впервые осознала силу имен.

– Если имена связывают, они способны объединять. Если они способны объединять, они могут собрать всех сестер в одно целое.

– Отлично сказано, девочка. Я хочу снова стать целой. Я устала от этой четвертинки мира и от людей, которые клянчат у меня имена для каждого ублюдка, который попадается им на глаза. А теперь помоги мне. Возьми сосуд с огнем, а я захвачу кувшин с водой, и мы поймаем упрямую сестрицу.

Получив задание, Кэтчи освобождается от объятий Спитмэм и берется за ручку стоящей на полу лампы. Спитмэм прикручивает фитиль, уменьшая огонь, берет кувшин с водой и сосуд с огнем, и выводит Кэтчи за дверь, прямо в объятия шторма.

В воздухе кружатся тучи пыли. Буря присматривается к ним.

– Держи лампу и жди, – бормочет Спитмэм. – А, вот и она.

Теперь и Кэтчи различает в клубах туч огромное лицо, точную копию Спитмэм. Женщина словно смотрит на них с неба, и вихри другого мира струятся в ее волосах.

– Ох, ба, – стонет Кэтчи. – Это слишком опасно. Как ты собираешься с ней сладить?

Спитмэм усмехается.

– Сестра хочет заполучить имена. Надо только открыть рот, и она будет наша. Я одолею тебя, буря!

С криком «Сестра!» Спитмэм разевает рот навстречу небу, так что и птицы, и ветер, и ее сестра могут видеть мерцание имен в ее горле. Тогда Спитмэм-ветер вытягивается в длинную стрелу.

В этот краткий миг Кэтчи находит решение.

– Ба?

Спитмэм, не закрывая рта, поворачивается к Кэтчи. Она наклоняется, все еще глядя на сестру, но лицо Спитмэм опустилось, и рука Кэтчи мгновенно взлетает вверх и проникает в раскрытый рот. Спитмэм рычит, но Кэтчи просовывает руку еще глубже. Ей нужен только один момент, и вот пальцы уже схватили камень.

Спитмэм выплевывает руку Кэтчи вместе с проклятиями.

– Прочь, девчонка, я сотру тебя в порошок!

Но Кэтчи уже отскочила назад. В одной руке она крепко сжимает камень, хранящий имена, а в другой – горящую лампу. Она бежит мимо запертых хижин, через канаву, перепрыгивает с камня на камень на болоте. Следом за ней бежит Спитмэм, яростно сжимая кувшин и огненный сосуд, а по небу в окружении туч и стай ворон летит ее сестра.

Кэтчи запыхалась от бега. Вот она уже у края рва.

– Смотритель! Выходи, мы спасем рыбину! – кричит она.

– Кэтчи? – Хаммель выбирается из кокона тряпья на дне канавы. – Твой разум сдуло ветром?

Кэтчи гордо протягивает руку.

– Смотритель, я получила имена, теперь мы спасем рыбину.

Хаммель выпутывается из веревок и поднимается наверх.

– Имена? Они есть только у Спитмэм.

– Она их украла! – гневно кричит Спитмэм. – Верни сейчас же, или я переломаю тебе все кости.

– Вот как, Спитмэм, – спокойно произносит Хаммель.

– Хаммель, это тебя не касается.

– И твоих сестер тоже?

Кэтчи прыгает к Смотрителю, подальше от угроз разъяренной бабушки.

– Смотритель, ты знаешь сестер?

– Я прекрасно их знаю, – говорит он Кэтчи, искоса поглядывая на Спитмэм. – Спитмэм и я слишком давно знакомы. Ты не слышала? Я был первенцем Спитмэм. Я был ее первым Кэтчи.

– Но ты променял меня на этих животных и свой зверинец, Хаммель. И это после всех моих забот и знаний, которые я тебе дала.

– Животные нуждаются в заботе, Спитмэм.

– Это не важно. Только имена имеют смысл.

– Ведьма! – кричит Хаммель. – Это имена раскололи мир. Люди делят мир на части благодаря именам, и каждую часть снова делят и делят, пока не остается никакой тайны, только стихии и жажда новых имен.

– Не может быть мира без имен для тех, кто в нем живет, ты и сам это знаешь, и эти никчемные твари только подтверждают мою правоту.

– Имена требуются только для того, чтобы разделить мир на части.

– А что же держит его, Хаммель?

– Мировая тайна.

– И никаких имен? Прячься в свою нору и отдай мне мою девочку.

Руки Спитмэм заняты сосудом и кувшином. Стеклянные стенки содрогаются от ярости запертой там воды, глиняный сосуд вздрагивает от предвкушения свободы, но Спитмэм все же тянется к Кэтчи. Она отступает назад, но нога скользит, и Кэтчи падает в переплетение веревок. Кэтчи готова закричать, но над ними нависло лицо сестры-бури.

Приветствую, сестра, – разносится между тучами гулкий голос. – Как приятно, что ты организовала эту встречу.

Один вихрь, словно рука с длинными пальцами вырывает у Спитмэм кувшин, поднимает его в воздух, вертит и швыряет в болото. Стекло треснуло, но не разбилось, и сестра-вода вгрызается в стенку зубами. Кувшин разлетается на мелкие осколки.

– Сестра! – протяжным голосом восклицает сестра-вода, и длинное щупальце из лужицы на месте разбитого кувшина тянется к лицу Спитмэм. – Так много земли, так много ветра, почему мало воды?

С этими словами она издает пронзительный вопль, на который откликаются подземные источники, и болото, и море. На краткое мгновение над миром возникает напряжение, сродни тому, что удерживает каплю перед падением. А потом из-под земли выбиваются гейзеры, и потоки воды обрушиваются на болотистую низину. Кусты мгновенно всплывают, кочки переворачиваются, а вода хлещет из-под каждого камня.

Дорогая сестра, – откликается сестра-буря хором птичьих голосов. – Так много воды ни к чему, мой ветер быстро высушит твои моря.

Буря подхватывает струи воды, изгибает их, сплетает в клубок, и над миром несется невиданный поток воды и ветра. Все затягивает туманом, окружающий мир теряет свои очертания.

Если стихии так разбушевались, наверно, пришел конец всему, понимает Кэтчи, но она не собирается отказываться от своей цели. Ветер забрасывает ее жидкой грязью и не дает выпутаться из веревок. С трудом освободившись от пут, Кэтчи покачивает в руке лампу и смотрит на языки огня, пляшущие за металлической решеткой. Что дальше? Решение не успевает оформиться в слова, а Кэтчи уже изо всех сил швыряет лампу на рыбий хвост.

– Ты рыба! – кричит Кэтчи.

В первые секунды ничего не происходит, слабый огонек едва мелькает. Но вот трава на спине животного начинает потрескивать, вверх поднимается столб дыма. Огонь разгорается быстро. Ветки вспыхивают ярким пламенем, семена взрываются искрами, каждая искра зажигает очередной костер, и склон туловища превращается в огненные джунгли. Одна за другой лопаются перегоревшие веревки, рыбина извивается и испускает чудовищный рев.

– Прочь отсюда! – кричит Смотритель и вытаскивает Кэтчи наверх.

Но они оказываются между горящим зверем и клубком сцепившихся сестер. Кэтчи чувствует стремление рыбины выбраться из канавы, но существуют уже две рыбины – каменная и та, что появилась из пламени. Она вплавляется в тело первой и растворяется в нем.

– Там две рыбины! – кричит Кэтчи и пытается вырваться из рук Смотрителя.

Но перед ней уже только одно создание, оно бьется в горящей канаве. Сверху раздается рев и заставляет Кэтчи поднять голову. Из завихрений бури и воды появляется еще одна, точно такая же рыба, она ревет и бьет хвостом.

– Третья рыбина! – кричит Кэтчи.

Третье существо отрывается от клубов туч, скользит между прядей волос сестры-бури и движется к канаве. Рыба из воздуха шлепается на своих сестер, раздается гулкий удар, от которого и Спитмэм, и Смотритель, и Кэтчи едва не падают. На них летят искры и горящие ветки.

Где же последняя рыба? Не успевает Кэтчи задуматься, как четвертое существо заявляет о себе плеском в образовавшемся озерце. Оно бьет хвостом, изгибается крутой дугой в отчаянной попытке оторваться от земли. Происходит последнее воссоединение, и время останавливается. Земля, вода, воздух и огонь прекращают борьбу. Все вокруг замирает. Быстрее мысли спазм сотрясает все стихии, проходит через Кэтчи, проходит через весь мир.

– Ба! Смотритель! – кричит Кэтчи.

Земля исчезла из-под ног, руки не двигаются в застывшем воздухе, а ее крик превращается в невнятное бормотание. Мир ждет. В этом новом небытии целая и невредимая рыбина бьет хвостом и плавает по кругу. Мир ждет. Осталось сделать что-то еще. Камень в руке Кэтчи вздрагивает и напоминает о себе.

Камень.

Кэтчи бросает имена рыбине, как недавно бросала горящую лампу, и камень истощает себя в этом порыве, выбрасывая все новые и новые имена, пока не настает очередь последнего, и это название рыбина принимает. Кит. Кит принимает свое имя и откликается на него глухим ревом.

Мир ждет.

«Что еще? – мысленно спрашивает Кэтчи у кита. – Ты теперь одно целое, ты получил имя, что еще?»

И кит снова откликается своей песней.

Тогда Кэтчи открывает рот и дает киту еще одно имя. Оно совсем не такое, какое могла дать Спитмэм или народ, живший в прошлом, это имя не принадлежало камню, отброшенному Кэтчи. Это имя назвала она сама, и только она знает его. Новое создание, крик счастья, частично бедное существо, частично большой зверь, частично обещание большего.

Мир просыпается.

Кит принимает и это имя, отплывает немного дальше и поет другую песню для Кэтчи.

Мир возродился.

Кэтчи выходит вперед и выкрикивает это совершенно новое имя, рожденное ее чувствами и новой песней кита, а он слушает, а взамен дарит Кэтчи новую тайну, и девочка смеется, ведь тайне требуется новое имя, и оно должно соответствовать содержанию тайны, чтобы выявить ее, но не раскрыть раньше времени, и эта игра будет длиться вечно. Кит и Кэтчи идут по всему миру, дают имена звездам и землям, несчастным созданиям, за которыми ухаживал Хаммель, и даже тем хрупким пустотам, которые образовались из-за борьбы Спитмэм и ее сестер. А потом кит и Кэтчи снова и снова обходят весь мир с новыми песнями и новыми именами для тайн, и все повторяется, как удары огромного хвоста.

 

Дейл Бейли
Голод: Исповедь

 

 

Дейл Бейли написал две повести: «Упавший» (The Fallen) и «Дом костей» (House of Bones); сборник коротких фантастических рассказов под общим названием «Наследие воскресшего и другие истории» (The Resurrection Man's Legacy and Other Stories), который включает в себя рассказ «Смерть и право голоса» (Death and Suffrage), удостоенный премии International Honor Guild Award за 2002 год, а также очерки на темы современной фантастики в готическом стиле. Его короткие рассказы печатались в «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», «SCI FICTION», «Amazing Stories» и во многих других изданиях. Дейл Бейли с женой и дочерью проживает в Северной Каролине и преподает в колледже.

«Голод: Исповедь» впервые был напечатан в мартовском номере «The Magazine of Fantasy and Science Fiction».

 

Что до меня, так я никогда не боялся темноты. Меня пугал Джереми – это он подбрасывал черных пластмассовых пауков в коробку со школьным завтраком, это Джереми своим дьявольским утробным шепотом («Я иду за тобой, Саймон») пугал меня на пороге сна, и он же разражался глупым смехом в стиле Винсента Прайса[37] – «Уа-ха-ха-ха», словно отвратительный безумный фокусник, когда считал, что шутка зашла слишком далеко. Уже к тому времени, когда я только начал ходить, моя психика была травмирована, и я вздрагивал каждый раз, когда сворачивал за угол.

Припоминаю один такой случай. Мне было всего пять лет, и я заснул на диване в гостиной. Проснувшись, я увидел перед собой Джереми в ужасной маске, купленной по случаю Хэллоуина – с рогами и сморщенной кожей, с жуткими оскаленными зубами. Вот только в то время я еще не знал, что передо мной Джереми. До того самого момента, когда он разразился своим безумным хохотом. Но было уже поздно.

Все стало еще хуже, когда мы уехали из Старквилля. Новый дом был намного меньше, и нам пришлось спать в одной комнате. Сначала это меня обрадовало. Тогда мне минуло семь лет, и я испытывал безграничную любовь к старшему брату, которая свойственна только маленьким детям. Дело в том, что, когда он не изводил меня ужасами, Джереми был самым лучшим старшим братом в мире. К примеру, стоило ему выиграть в лотерее билет на бейсбол, он без колебаний подарил его мне, поскольку в тот день играли «Викинги», а это была моя любимая команда в тот год.

Но вот соседом по спальне Джереми оказался ужасным. Он как раз вступил в тот подростковый возраст, когда голос предательски срывается, когда мальчики проводят массу времени в ванной комнате, проверяя, как растут волосы и… ну вы и сами все понимаете, ведь вы тоже были детьми. Так что по ночам мне приходилось туго. Я даже не мог обратиться за помощью к матери. Она сильно болела, и на ее лице всегда было выражение крайней усталости и раздражения. Кроме того, они с отцом часто разговаривали напряженным шепотом, так что каждый из нас старался не беспокоить родителей без крайней необходимости.

Мы с Джереми были предоставлены сами себе в своей спальне. Комната не представляла ничего особенного – узкая, с высоким потолком, сдвоенной кроватью и лампой, стоящей на ящике из-под молочных бутылок. За окном высилось наполовину засохшее дерево дикой яблони, которое Джереми называл Дикарем, на сотню футов простирался искореженный асфальт дорожки, во дворе соседа покоился на чурбаках проржавевший насквозь автомобиль 1974 года выпуска, а дальше начинался лес. Мы жили на самом краю города, и уличные фонари в этих местах отсутствовали, так что по ночам было совершенно темно.

Вот тогда он и начинал терроризировать меня всякой чепухой, которую видел в кино или еще где-нибудь. «Я слышал, когда копали котлован под этот дом, нашли целую кучу костей», – начинал он, а дальше следовала идиотская история о том, что здесь было индейское захоронение, и всякая прочая чушь. Спустя несколько минут я уже едва мог дышать от страха. И вот тогда Джереми демонстрировал свой дурацкий хохот. «Расслабься, Сим, – говорил он потом. – Я же просто пошутил».

Он всегда раскаивался – в самом деле раскаивался, каждый мог это понять, стоило только заглянуть в его глаза, но на следующую ночь все повторялось сначала. Можно подумать, он совершенно не помнил, что было накануне. А после своих рассказов Джереми преспокойно погружался в сон, оставляя меня одного в темноте переживать ужасы преисподней, или параллельных миров, или еще какой-нибудь чепухи, в которую он загонял меня своими россказнями.

Днем было не намного лучше. Наш дом стоял на старой извилистой улице, по одной стороне которой рос лес. Среди малочисленных соседей не было ни одного ребенка. Словно кто-то сбросил на этот район бомбу направленного действия, уничтожившую всех, кому не было двадцати лет, – одну из пресловутых нейтронных бомб, только настроенную на возраст людей.

Вот так и проходило мое детство – заполненные тоскливой скукой дни и бессонные ночи. Это было худшее лето в моей жизни, и впереди не ожидалось ничего хорошего, кроме очередной новой школы осенью. Вот почему примерно через неделю после переезда я со скуки забрел в подвал. Никто не позаботился распаковать вещи, сваленные туда после приезда – никто вообще ни о чем не заботился тем летом, и я надеялся отыскать в одной из коробок своего плюшевого медвежонка. Мистер Пушистик знавал лучшие дни, после шести лет интенсивного использования он буквально облысел – лишился всего ворса до последнего волоска. Я только недавно избавился от привычки таскать его с собой, повсюду, куда бы ни шел. Я понимал, что вероотступничество влечет за собой неприятные последствия – Джереми целый год наседал на меня, убеждая отказаться от игрушки, но отчаянные времена требовали отчаянных мер.

Только я освободил Пушистика из коробки с разрозненными частями конструктора и старыми фигурками персонажей «Звездных войн», принадлежащих Джереми, как случайно заметил завернутый в тряпки продолговатый сверток, лежавший перед топкой. Я не собирался задерживаться в подвале дольше, чем это было необходимо, – там странно пахло, а свет, проникающий через высокое пыльное окошко, имел необъяснимый зеленоватый оттенок, как вода в пруду, в котором нельзя купаться. Но, к собственному удивлению, я обнаружил, что вместе с медвежонком все же подошел к печке.

Кто-то плотно засунул сверток под решетку, и я тянул его изо всех сил, а когда добился своего, пребольно шлепнулся на задницу. Зато сверток с металлическим звоном выскочил из щели. Мгновенно забыв о медвежонке, я потер ушибленное место и принялся изучать находку. Теперь, когда я достал его, было видно, что сверток замотан испачканными сажей тряпками и перетянут коричневой бечевкой. Он был не больше двух футов длиной.

Я развязал узел и потянул бечевку. Сверток развернулся сам собой и представил моему взору набор покрытых ржавчиной штырей с большими шляпками, приблизительно футовой длины. Я поворошил тряпье, из него выпал скальпель и еще какие-то инструменты, полностью заржавевшие, как и штыри. Среди них был большой старый деревянный молоток, зловещего вида нож для рубки мяса и зауженный к концу стержень, похожий на те, что используются мясниками для заточки ножей. Последней показалась большая вилка с ручкой из слоновой кости.

Я нагнулся и поднял вилку.

И в этот момент услышал за своей спиной скрип ступеней.

– Мама тебя за это прибьет, – сказал Джереми.

От неожиданности я подпрыгнул и оглянулся через плечо. У подножия лестницы, прислонясь спиной к расшатанным перилам, стоял брат. Вот тогда я вспомнил мамино предостережение не спускаться в подвал. Там был грязный, утрамбованный до плотности бетона земляной пол, а мама всегда боялась, что мы испачкаем одежду.

– Не прибьет, если ты ей не расскажешь, – возразил я.

– Кроме того, ты крутишься около печки, – добавил Джереми.

– Я и близко к ней не подходил.

– Наверняка подходил.

Джереми пересек подвал и присел на корточки рядом со мной. Я смотрел на него сверху вниз. Должен честно признаться: я не был идеальным ребенком, поводом для зависти соседей. Я был тощим непривлекательным мальчишкой, глядящим на мир через пару толстенных линз. Джереми даже как-то потратил солнечный полдень на то, чтобы с их помощью поджечь муравейник. Мать называла меня подменышем, поскольку во мне проявились черты чьего-то чужого генофонда.

В отличие от меня, Джереми уродился светловолосым и симпатичным и уже сейчас был широкоплечим. Он был тем ребенком, с которым приятно зайти в кафе, приветливым и сообразительным, способным очаровать окружающих. Вот и сейчас он продемонстрировал свою обаятельную улыбку и хлопнул меня по плечу.

– Господи, Сим, да это же какое-то древнее старье. Интересно, сколько лет оно тут провалялось?

– Не представляю, – ответил я, но при этом вспомнил, как хозяин дома говорил отцу, что дом построен лет сто пятьдесят назад, на что папа тихонько пробормотал, что с тех пор им явно никто не занимался.

Джереми поднял с пола один из штырей, и у меня сжалось горло от непонятного предчувствия. Он повертел железку в руках и уронил на пол.

– Противно держать ее в руках.

– Так ты не станешь рассказывать маме? – спросил я.

– Не-а. – Казалось, он на мгновение задумался. – Потому что этот скальпель может мне пригодиться, чтобы препарировать Пушистика. – Он окинул меня издевательским взглядом, а потом снова хлопнул по плечу. – Ты должен больше мне доверять, братишка.

В следующую секунду я услышал, как за ним захлопнулась дверь подвала.

Оказалось, я настолько сильно сжимал в руке вилку, что ручка стала горячей. На руке побелели костяшки. Я чувствовал себя так странно, что просто выронил вилку на пол. Потом собрал инструменты, снова завернул их в тряпку и засунул на прежнее место, под решетку.

К тому времени, когда я поднялся наверх, мысли о находке вылетели у меня из головы. Но не совсем. Я не думал о свертке, по крайней мере сознательно, но все же он остался у меня в памяти. Так бывает, когда выключаешь в комнате свет, – вся мебель остается на своих местах, и ты ощущаешь ее в темноте. Так и боль не исчезает до конца. Даже если принять лекарство, боль остается где-то внутри, как острые скалы скрываются под плавно текущим потоком. Боль никогда не проходит. Она напоминает о себе, как камень в кармане.

Также и этот сверток не давал о себе забыть всю долгую ночь после того, как Джереми наконец заснул, и весь следующий день, и еще одну ночь. Я даже не удивился своему поступку, когда обнаружил, что подкрадываюсь к двери в подвал. Никто не видел, как я стянул сверток и унес в спальню. Никто не заметил, как я прятал его под кроватью. Мама весь вечер проплакала перед телевизором (она делала вид, что смотрит передачу, но я слишком хорошо ее знал), а отец все еще не пришел с работы. Кто знает, где был Джереми?

 

Начались занятия в школе, и теперь мама не так часто плакала, а если это и случалось, то в те часы, когда нас не было поблизости. Родители почти не разговаривали, лишь однажды за ужином отец поинтересовался у Джереми, как идут его тренировки в футбольной команде. И почти каждую ночь, стоило погасить свет, Джереми начинал свои ужасные истории. Он притворялся, что на него напал вампир, и начинал шумно метаться на кровати, чтобы я слышал его через узкое пространство, разделяющее наши постели.

– А-а-ах, – стонал он. – А-а-ах. – От сдавленного шепота невозможно было укрыться. – Сим, когда он покончит со мной, он примется за тебя.

Я сжимал в объятиях Пушистика и уговаривал его не бояться, а потом снова раздавался этот дурацкий хохот.

– Расслабься, Сим, ты же знаешь, что я просто дразню тебя.

На следующую ночь он сменил тему:

– Сим, ты веришь в привидения? В таком старом доме, как наш, должны были умереть многие люди.

Я не отвечал, но размышлял над этим несколько дней подряд. После начала занятий прошло уже две недели. Джереми обзавелся новыми друзьями и по вечерам болтал с ними по телефону. У меня было достаточно времени, чтобы подумать. Я даже подошел к отцу и спросил его.

– Постарайся не быть таким глупым, – сказал он мне. – Никаких привидений нет, и это всем давно известно. А теперь успокойся. Я попробую кое-что объяснить твоему брату.

Таким образом, я получил отрицательный ответ; да я и сам не верил в привидения. Но в то же время я допускал, что существует нечто более сложное, чем духи. Нечто вроде персонажей из хороших книг. Вряд ли их можно встретить на улицах, но все же они кажутся достаточно реальными. Возможно, привидения похожи на них. В моем понимании они испытывали чувство отчаяния, не получив в своей жизни того, чего страстно хотели. Может быть, они завидовали, или были голодны, или что-то в этом роде. А иначе, зачем бы им слоняться по старым отвратительным кладбищам, если можно отправиться на небеса, или куда-то еще. Вот такие выводы я изложил Джереми после нескольких ночей напряженных раздумий, когда все детали сложились у меня в голове.

Голодны? – повторил он. – Господи, Сим, это самая глупая идея, которую я когда-либо слышал. – Он начал нарочито шумно метаться по кровати и испускать гнусавые стоны, по его понятиям соответствующие голосам привидений. – О-о-о-о, – протяжно завывал он. – О-о-о-о! Я привидение, немедленно дайте мне бифштекс. О-о-о-о, я хочу хлопьев с молоком!

Я хотел объяснить, что совсем не это имел в виду, но не мог подобрать слов. В конце концов, я был еще ребенком.

– Знаешь, Сим, никому не рассказывай об этой глупости. Как и твой дурацкий медведь, которого ты постоянно таскаешь за собой, такие мысли заставляют меня стыдиться, что я твой брат.

Я понимал, что он говорит это несерьезно, – Джереми постоянно надо мной подшучивал, но чувства Пушистика были задеты.

– Не плачь, Пушистик, – прошептал я ему. – Он совсем не хотел тебя обидеть.

Спустя несколько дней Джереми, вернувшись из школы, выглядел непривычно озабоченным. Сначала я не обратил на это внимания, поскольку день не задался с самого утра. Спускаясь к завтраку, мы с Джереми нечаянно подслушали, как отец говорил маме, что собирается взять ее машину на целый день. Мама что-то ответила, но так тихо, что ни один из нас не разобрал ее слов, а потом снова заговорил отец.

– Ради бога, Мэриэм, на свете много семей, имеющих только одну машину на всех.

После этого отец выскочил из дома, а через несколько секунд мы услышали, как захлопнулась дверь маминой спальни. Мы с Джереми ничем не показали, что слышали их разговор, но за завтраком брат шлепнул меня по затылку, чтобы я поскорее очистил тарелку. Так что я знал, он расстроен, и не удивился, когда Джереми в тот день вернулся после футбольной тренировки несколько молчаливым.

Однако все оказалось совсем по-другому. Когда вечером мы погасили свет в спальне и остались наедине, Джереми непривычно серьезно спросил меня:

– Сим, куда делись те инструменты?

– Какие инструменты? – удивился я.

– Те, старые ржавые железки, которые ты нашел в подвале прошлым летом?

Только тогда я вспомнил, что перенес сверток в спальню и засунул под кровать. Какая глупость! Я уже был готов признаться, что взял их из подвала, но Пушистик как будто толкнул меня в бок. Он был очень чувствительным и, наверно, до сих пор не простил Джереми.

– Представления не имею, – ответил я, немного подумав.

– Знаешь, сегодня днем я спускался в подвал, – сказал Джереми. – Их там нет.

– И что?

– Мне это не нравится, вот и все.

– Почему?

Джереми долгое время не отвечал. По улице за окном прошла машина, фары на минуту осветили комнату. Тень от Дикаря сплясала на потолке танец скелета, потом его поглотила ночь. Короткая вспышка света только сгустила темноту в спальне.





Читайте также:


Рекомендуемые страницы:


Читайте также:
Почему двоичная система счисления так распространена?: Каждая цифра должна быть как-то представлена на физическом носителе...
Как распознать напряжение: Говоря о мышечном напряжении, мы в первую очередь имеем в виду мускулы, прикрепленные к костям ...
Почему люди поддаются рекламе?: Только не надо искать ответы в качестве или количестве рекламы...



©2015-2020 megaobuchalka.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. (373)

Почему 1285321 студент выбрали МегаОбучалку...

Система поиска информации

Мобильная версия сайта

Удобная навигация

Нет шокирующей рекламы



(0.028 сек.)